Дискурсы Владимира Сорокина

Верный своей метадис курсив ной технике, Сорокин в романе разворачивает перед читателями концептуальное переосмысление фантастических дискурсов и поэтики бульварных романов и экшен-триллеров. Изменился объект концептуализации: это уже не «классицистический» соцреализм, а «модернистские» жанры поп-культуры. К «Голубому салу» уже нельзя применить классическую формулу, предложенную Генисом для описания соц-артовского концептуализма: «Русский постмодернизм = авангард + соцреализм»779. Роман 1999 года следует рассматривать как образец поп-артовского концептуализма780. «Концептуалистский интерес к жанрам массовой культуры», свойственный Сорокину, теперь направлен на новые жанры — «шпионские фильмы и комиксы»781. В «Голубом сале» ключевым предметом концептуального осмысления становятся модусы письма, такие как непоследовательность, ассоциативные сюжетные связи, непроницаемость текста. Иными словами, «Голубое сало» заимствует фрагментарность и неоднородность у современных ему дискурсов эзотерики, оккультизма, утопических проектов и бульварной литературы, одновременно миметически адекватных и делающих невозможным адекватное прочтение.

Поэтому в случае «Голубого сала» новостью оказалась не метадискурсивная стратегия, а неожиданная популярность романа. Типичные любители бульварной литературы, стилистику которой имитирует Сорокин, не увидели в книге ничего обидного, в отличие от поборников соцреализма, которых оскорбила «Норма», или защитников русской классики, возмущенных «Романом». Наоборот, поклонники этого жанра начали раскупать книгу! Зато на сей раз оскорбились другие. Новым романом Сорокин «умудрился задеть представителей почти всех социальных групп в современной России: националистов и коммунистов, либералов и бывших диссидентов, консерваторов, радикалов, духовенство и почитателей самой главной святыни — русской литературы»782.

Что весьма красноречиво, негодование всех этих групп вызвали вульгарные метафоры, материализованные в сюжете «Голубого сала». Ретроградная идеология, исповедуемая в романе сектой «землеёбов», которые — в 2068 году — выражают свое почитание Матери Сырой-Земли, мастурбируя в вырытые в земле углубления783, сатирически материализует культ родной земли у поздних славянофилов — почвенничество784, представителем которого был, в частности, Ф. М. Достоевский и которое в 1990-е годы, после распада Советского Союза, пережило возрождение в виде неоевразийских течений785. Еще больше внимания привлекла сцена анального секса между Хрущевым и Сталиным, по-видимому, представляющая собой реализацию историко-политической метафоры десталинизации, «Хрущев выеб Сталина»786. Однако попытки усмотреть в этой сцене порнографию необоснованны, поскольку текст явно не нацелен на то, чтобы вызвать сексуальное возбуждение, а наоборот, «нейтрализует любые эмоции»787.

По-настоящему провокационным — если не считать обычное для Сорокина обилие мата в печати — в «Голубом сале» можно считать наслоение788 перечисленных выше материализованных вульгарных метафор, относящихся к историческим событиям. Наиболее ярко этот прием проявляется в контаминации: жесткой политической диктатуры и пассивной гомосексуальной роли (Сталин)789, государственного террора и каннибализма (Хрущев, Сталин), моралистической литературы и непристойности (Ахматова)790. Вместе эти контаминации складываются в единую «историю-порнографию»791. Не порнография как таковая, а нарушение всех мыслимых традиционалистских границ сделало «Голубое сало» главной мишенью для искусственного раздувания «скандала». Как показала Салла Рясянен, внимание критиков привлекла не столько сцена полового акта, сколько фондю из человеческого мяса, поглощаемое Хрущевым и Сталиным, и их разговор о вымышленной лагерной повести Солженицына792.