Дискурсы Владимира Сорокина

Получается, что идеальное благо, к которому стремятся немногочисленные избранные фанатики в романе «Лед», — фантастическое зло с гуманистической точки зрения. Во второй части будущей трилогии, «Пути Бро», прямо сказано, что избранное меньшинство ведет «войну против рода человеческого»873. Эта часть трилогии — «единое чудовищное видение»874, показанное глазами убийц875, и читателю приходится мучительно воспроизводить его перед своим внутренним взором876. Этот литературный прием Сорокин отшлифует в 2006 году в «Дне опричника», где повествование ведется от имени палача. Перед читателями трилогии встает важный вопрос: может ли метафашистский нарратив Сорокина оставаться чуждым тому дискурсу, который он имитирует? Происходит ли в романе «Лед» «субверсивная аффирмация» фашистской идеологии, как это было в случае с материализацией в текстах Сорокина жестокости, заложенной в соцреализме? В случае «Льда» проблему усугубляют два обстоятельства: высказывания самого Сорокина о том, что двигало им при написании книги, и тот факт, что он развивает этот мотив на протяжении семисотстраничной трилогии.

Само собой, Сорокин прекрасно понимает, что деление на немногих избранных и обычных людей присуще тоталитаризму877, но в ряде интервью 2004 года неоднократно возражает против любых ассоциаций с «арийской расой», которую немецкие нацисты называли высшей. По словам Сорокина, «братья СВЕТА» светловолосы и голубоглазы, потому что такое сочетание якобы не привлекает к себе внимания878. Для автора, работавшего с историческими дискурсами Германии, такими как уже упоминавшийся спор историков {Historikerstreit), подобная наигранная наивность выглядит крайне неубедительно.

В приквеле «Путь Бро» и сиквеле «23 000» внутренняя точка зрения секты фанатиков продолжает определять повествование, в котором по-прежнему фигурируют расистские и фашистские мотивы. «Путь Бро», опубликованный в сентябре 2004 года, логически предшествует остальным романам «Ледяной трилогии». Роман повествует о пророке Бро, появляющемся и на страницах «Льда», где он перекладывает миссию по поиску 23 000 избранных на плечи Храм879. Бро, родившийся в день падения Тунгусского метеорита, первым касается льда. Его история — линейное повествование от первого лица, аналогичное второй части «Льда». Сохраняются бинарная система ценностей и презрение к «мясным машинам».

Читателя, знакомого с текстом «Льда», в «Пути Бро» едва ли что-то удивит880. Игорю Смирнову, ранее весьма благожелательно отзывавшемуся о творчестве Сорокина, два текста кажутся практически идентичными, построенными на принципе «параллелизма»881. Жестокость, присутствие которой в романе «Лед» воспринималось как нечто неизбежное, отступает здесь на задний план. Лишь повторяющиеся удары ледяным молотом по грудине отдаленно напоминают читателю о топоре Романа из «Романа». Хотя эзотерический ледяной молот не убивает тех, кто способен жить сердцем, многократное повторение ритуала знакомо всем, кто читал более ранние произведения Сорокина.

Воспроизведение моделей, лежащих в основе второй части «Льда», оборачивается невнимательностью и даже скукой читателя — на это сетовал и доведенный до белого каления переводчик882. Пространное биографическое повествование о детстве и юности Александра Дмитриевича Снегирева883, тоже построенное на разнообразных техниках остранения884 в изображении детского восприятия885, содержит всего лишь отдельные намеки на эзотерическую метафизику света, льда и сердца, о которой речь пойдет позже. Традиционный линейный нарратив утомляет читателя, сознающего, что подробное описание тунгусской экспедиции лишь существенно замедляет повествование886. Читателю, знакомому со «Льдом», заранее известно, что в конечном счете значение будут иметь лишь постепенно усиливающиеся метафизические предчувствия Снегирева, связанные с любовью сердца, магией льда и космической энергией887. Пробуждение Снегирева сотрет все детали предваряющего его романа становления (Entwicklungsroman) и сделает предшествующие девяносто страниц ненужными. Почти все последующие события: прикосновение ко льду, пробуждение Бро, первый молот и первый «расколотый» им, первый сердечный контакт, катарсический приступ рыданий, поиски и однотипное обнаружение первых двадцати одного члена братства — тоже уже известны читателю по «Льду». Тех, кто читал «Лед», уже не могут — и здесь представления Бертольда Брехта о целях, которым служит «эффект отчуждения», любопытным образом переворачиваются — заинтересовать события, изложенные в приквеле, или даже его художественные приемы, потому что они без труда узнают все ту же космологию льда. Деавтоматизация снова оборачивается автоматизацией.