Дискурсы Владимира Сорокина

Исследователи выявили в трилогии множество скрытых отсылок к герметической, эзотерической и мистической литературе, включая каббалу925, индийскую философию926, исихазм Григория Паламы927, ницшеанскую концепцию сверхчеловека с ее замаскированным расизмом928, апокалиптические видения позднего Владимира Соловьева929, оккультистекую группировку НКВД во главе с Глебом Бокием930, философию сердца Ивана Ильина931, «Розу мира» Даниила Андреева932, теорию этногенеза Льва Гумилева933 и учение о мировом льде (Welteislehre) Ганса Хёрбигера, с которой в данном случае прослеживается прямая параллель и которая повлияла на немецких национал-социалистов934. По словам Дмитрия Новохатского, все эти влияния у Сорокина сливаются в «„авторский" <...> синтез мифологических традиций»935. Подобная вторичность и синкретизм показывают, что даже в более поздних произведениях Сорокин <.. .> продолжает прибегать к характерной для него стратегии субверсивной аффирмации, ритуализованному изображению господствующей идеологии, воспроизводимой посредством подражания, как, например, соцреализм в его соц-артовской прозе или популярный метафизический дискурс оккультизма в его нынешних текстах936.

В России первые критики, писавшие о «Льде» и «Пути Бро», по-разному отвечали на вопрос, что считать главным в трилогии. Тематическую новизну и метафизические устремления93 7 (просектантская трактовка)? Или развенчание высокомерия и бесчеловечности фанатичного братства938 (антисектантская трактовка939)?

Диаметрально противоположные интерпретации романа напоминают прежнюю дихотомию буквального («отвратительно») и металитературного прочтения текстов Сорокина. Любопытно здесь участие в дискуссии самого автора. Уже в марте 2002 года в интервью, которое писатель дал как раз перед публикацией «Льда» и которое было озаглавлено «Прощай, концептуализм», сам Сорокин словно бы недвусмысленно высказался в поддержку метафизического и этического толкования: «Я попрощался с концептуализмом. Мне хотелось двигаться в сторону нового содержания, а не формы текста»940. Не принимая это заявление на веру, Ольга Богданова утверждает, что Сорокин в этой реплике слукавил в ответ на аналогичные заявления других критиков. К последним можно отнести Михаила Эпштейна и Дмитрия Кузьмина, увидевших в современной русской поэзии исполненный нежной ностальгии, возвращающийся к индивидуальному началу «постконцептуализм»941. Это одна из причин, по которым не стоит «слепо доверять» интервью Сорокина942. Другие исследователи соглашаются, что Сорокин играет с «новой искренностью» в духе «концептуальной исповедальности», притворного маньеристского жеста943. Если принять этот тезис, Сорокин обновляет уже хорошо знакомую «концептуалистскую мифопоэтику»944 московского концептуализма и «Медицинской герменевтики» в русле постмодернистского перформанса945.

Сразу после публикации «Льда» Сорокин был по-прежнему открыт для разных интерпретаций и не предложил собственной версии. Он даже обмолвился: «Получилась странная книга, мне не до конца понятная»946. Однако в интервью 2003-2004 годов он начал утверждать, что метафизические искания — ключевая тема «Льда»: «<...> „Лед" — книга о вечном»947; «„Лед⁴⁴ — метафизический роман»948. Создавалось впечатление, что он сочувствует тоталитарной секте: Я — не член описанного в романе братства, многое в героях мне чуждо. Я им, безусловно, сочувствую как людям, пытающимся исправить свою природу. Их мучительный путь к счастью вызывает у меня слезы. Мне их просто жалко949. Но в том же интервью Сорокин отмечает, что принадлежит к другому лагерю: «<...> Я не брат Света, я скорее мясная машина»950.

В интервью Сорокин упоминает и стремление к эмоциональной искренности, перекликающееся с пафосом заявлений сектантов о сердечной любви: «Я хочу <...> [б]ыть по-настоящему, метафизически честным»951. Автор даже подражал своим персонажам, практикуя вегетарианство примерно в те же годы, когда он работал над трилогией952. По мнению Эллен Руттен, в середине 2000-х годов все чаще казалось, что Сорокин хочет примкнуть к более широкому антипостмодернистскому течению нового сентиментализма953. Одиннадцать лет спустя Руттен отметила, что в интервью того времени Сорокин «выражает взгляды, в которых проступает зловещее сходство со взглядами его [вымышленной] секты»954, и «недвусмысленно прибегает к традиционному лексикону искренности в искусстве»955. Если даже можно обнаружить в интервью Сорокина подобные утверждения, они, как правило, сопровождаются неоднозначными оговорками:

Я люблю искренних людей, которые внутренне не механистичны и живут не как машины. <...> в итоге [я] остался на стороне людей, на стороне «мясных машин»956.

Такого рода высказывания повергают комментаторов текстов Сорокина в недоумение: считать ли его этические претензии на чистосердечие в романах и интервью «притворными или искренними? Этот вопрос красной нитью проходит через историю восприятия романов»957.