Дискурсы Владимира Сорокина

В повести присутствуют и другие особенности культурной жизни 2027/2028 года, созвучные дискурсам 2000-х годов, в том числе ностальгический кинематограф и неомонументализм в хоровой музыке 1036. Упоминание архаизма «цирюльник» 1037 намекает, что проводником этой ностальгии автору видится известный своим национализмом Никита Михалков с его «Сибирским цирюльником» (1998). Панегирическая поэма о детстве монарха1038 вызывает в памяти аналогичные книги о Путине 1039.

Неоднозначен фрагмент, где Комяга слушает западные радиостанции и где появляется явная сатира — всегда с антилиберальных позиций Комяги — на бывших соратников Сорокина, близких к кружку концептуалистов 1040. Комяга извращает их эстетические установки ложной этимологией: «конь-сент-уализьм»1041. В издевательских репликах Комяги угадывается антисемитский намек на Боруха Гросса / Бориса Гройса1042 и насмешка над трагической судьбой Анны Альчук, для которой огромной травмой стал разгром православными хулиганами выставки «Осторожно, религия!» 18 января 2003 года и которая была одной из жертв последующего судебного преследования и анонимных угроз («бабуля <...> лепечет» 1043). Подобные высказывания неизбежно должны были вызвать у большинства читателей смешанные чувства, пусть в 2006 году Сорокин и не мог предвидеть самоубийства Альчук в марте 2008 года.

Художественно убедительное изображение ограниченного сознания поборника репрессий здесь доходит до предела, вызывая у некоторых комментаторов вопрос: кому на самом деле симпатизирует автор — либералам или режиму? 1044 Не использует ли Сорокин сторонника тоталитаризма Комягу, чтобы высказать некоторые собственные мысли? Такое предположение кажется правдоподобным, если принять во внимание выпад Сорокина против литературоведа и философа Игоря Смирнова. В повести он упомянут вскользь как Игорь Павлович Тихий, чья формальная логика потешает Комягу: «отрицания отрицания отрицания отрицания» 1045. Реакция Комяги подозрительно похожа на возражения самого Сорокина против фигур отрицания, употребленных Смирновым в анализе «Ледяной трилогии» (см. девятую главу). Однако когда русский специалист по постмодернизму Вячеслав Курицын превращается в повести во «врага государства» Ивана Куницына1046, это никоим образом не личный вердикт писателя-постмодерниста. Сорокин скорее использует явно недалекого Комягу как призму, дистанцируясь от провозглашаемых им воззрений. Это не позволяет отождествлять автора с протагонистом повести, поэтому и выпад против Смирнова, связанный с полемикой 2005 года (см. девятую главу), выглядит неочевидным и не столь резким. Ретроградное антилиберальное мышление Комяги противоречит (пост)модернистской теории, хотя идеально подходит для стабилизации «высокотехнологичной империи» будущего 1047.

«День опричника», где собраны разнородные элементы, относящиеся к нескольким эпохам российской истории — начиная XVI столетием и идеологией царизма и заканчивая сталинизмом, 1990-ми и 2000-ми годами, — построен по классической для литературных дистопий модели. Футуристические технологии сочетаются в повести с устаревшими социальными механизмами 1048, придавая ей своего рода «футуристическую архаичность» 1049. В «Дне опричника» мы увидим двухэтажные шоссе с десятью полосами 1050, дистанционное голосовое управление радиоприемником в автомобиле 1051, видеотелефоны с трехмерными изображениями 1052 и высокотехнологичные детекторы 1053. Футуристическая техника служит главным образом для того, чтобы обеспечить оруэлловский тотальный контроль со стороны государства, олицетворяемого единоличным правителем: «А Государь все видит, все слышит. И знает — кому и что надобно» 1054. Антигосударственное поведение, которое удается выявить с помощью таких технологий, карается с архаичной жестокостью. К интеллигенции, например, применяют самое что ни на есть традиционное наказание — секут 105 5.