Дискурсы Владимира Сорокина

Главный предмет нападок пуристов — бранная лексика. В том, что русские матерятся, опричники усматривают происки Запада: «А Запад гниющий подыгрывает нашим подпольным матерщинникам» 1077. Они пытаются заменять грубые слова похожими по звучанию, например, вместо «муде» говорят «уд» 1078. Как видно из приведенного примера, пуризм опричников остается на уровне означающих. До уровня означаемых или референтов их борьба за чистоту не простирается. Эту практическую разницу наглядно иллюстрирует металингвистическая и металитературная беседа, завязывающаяся между Комягой и его соратником Посохой после группового изнасилования жены «столбового» и тирады, в которой Комяга превозносит эту «привилегию» 1079. Посоха, в иерархии опричников следующий за Комягой и потому вторым насилующий жену повешенного олигарха, присоединяется к Комяге на крыльце, чтобы выкурить сигарету. Когда Посоха достает сигареты, у него из кармана выпадает неблагонадежная книжка — «Заветные сказки» А. Н. Афанасьева (изданные анонимно в Женеве в 1867 году):

Поднимаю. Открываю — «Заветные сказки». Читаю зачин вступительный:

В те стародавние времена

на Руси Святой ножей не было,

посему мужики говядину хуями разрубали.

<...>

— Что ж ты читаешь, охальник? — шлепаю Посоху книгой по лбу. — Батя увидит — из опричнины турнет тебя!

<...>

— По ножу ходишь, дура! Это ж похабень крамольная. За такие книжки Печатный Приказ чистили 1080.

Воспитывая соратника, Комяга ссылается на волю правителя: «Государь ведь слов бранных не терпит» 1081. Как подчеркивает Лев Данилкин, навязывание сверху «чистоты», насаждаемой пособниками репрессивного режима, создает причудливый и комический эффект:

Государственное регулирование речевой деятельности <...> — вот, собственно, главное фантастическое допущение «Опричника» и одновременно первейший источник комического в романе: опричники рьяно следят за соблюдением табу, которые нарушают здесь прежде всего враги России 1082.

Комяга рьяно отстаивает новую лингвистическую норму и принуждает Посоху к ее соблюдению, не обращая ни малейшего внимания на вопиющее противоречие между неумеренностью опричников в действиях и их сдержанностью в речах. Но расхождение дел со словами — не единственное несоответствие в государственном пуризме. Непохоже, чтобы все граждане следовали новому правилу. По понятным причинам официально запрещенные грубые слова служат политической оппозиции для выражения протеста 1083. Что еще более важно, существует еще одна неподконтрольная особа — высший авторитет, утверждающий стандарты пуризма, сам монарх, регулярно употребляющий бранные слова (но не мат) 1084. Некоторые представители режима, в том числе палачи и армейские старшины, также официально освобождены от обязанности соблюдать пуристскую норму 1085. Их речевая деятельность словно бы относится к полулегальной, пограничной зоне. Так, необразованный опричник Правда (с иронической «говорящей» фамилией) восклицает: «Комяга изобретательный! В университетах учился, еб твою! —усмехается Правда»1086. За эту реплику Батя, командир опричников, немедленно наказывает его, хоть и не слишком сурово. То же самое происходит с Комягой 1087. Протагонист отчитывает других за бранную лексику, но его собственная речь пропитана все тем же лицемерием: «<...> пробище-уебище, прости Господи»1088.

Лицемерие в повести вездесуще, оно накладывает отпечаток даже на речь повествователя. Перевод грубого китайского выражения «дяо» в сочетании с загадочным «да лян» («Дяо да лян!») приведен в сноске, а значит, не мог быть

«утвержден» персонажем. Однако и в переводе присутствует обеденная лексика: «Хуй на рыло! (кит.)» 1089. Китайские слова позволяют говорящим обойти официальные пуристские запреты и творчески оспорить репрессивные стандарты. Хотя норма неуклонно навязывается носителям языка, ей не удается искоренить альтернативные выражения 1090. В металингвистическом плане «День опричника» не такая уж «фаталистическая» 1091 дистопия.

Хотя поведение Комяги противоречит его собственным заявлениям об успешной попытке создать закрытое деспотическое общество, едва ли можно сказать, что он хоть раз выходит за пределы усвоенного им официального мировоззрения. Эта ключевая особенность «Дня опричника» отличает повесть Сорокина от других литературных дистопий, включая «Мы» Евгения Замятина (1920), классический образец этого жанра1092, или «Кысь» Татьяны Толстой (2000)1093, с которыми «Опричника» роднят многие мотивы. Протагонист сорокинской повести не конфликтует с несправедливым обществом, а сам является орудием несправедливости: «Повесть дистопична только для читателя, в глазах Комяги жизнь такова, какой ей и надлежит быть» 1094. В «Дне опричника» Сорокин показывает точку зрения поборника репрессий, и в этом отношении повесть схожа с утопическими текстами, написанными с националистических, империалистических или авторитарных позиций.