Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Мне было трудно подчиниться, потому что, как и сказала Ривка, я страшно хотела есть. Но к тому моменту послушание стало для меня нерушимой ценностью.

Как обычно, мои родители вернулись в семейные казармы поздно. Возможно, было десять или одиннадцать часов вечера. Я крепко спала, прижимая к себе свое творение. Они осторожно разбудили меня.

— Посмотри, что я приготовила для вас, — сказала я, распираемая гордостью.

Отец осторожно разломил крекер на три равные части и прочитал молитву. Мать разрыдалась.

— О, это первая ночь Песаха! — всхлипнула она.

Мама так много работала на оружейном заводе, что потеряла счет времени.

— Ты помнишь прошлогоднюю Пасху? — спросила она моего отца.

— Да, — ответил он. — В тот день началось восстание в Варшавском гетто.

— Так много всего произошло с тех пор, — сказала мама. — Я просто не могу в это поверить.

— И у нас тогда не было мацы, которую можно было бы разломать, — сказал отец. — Но у нас все еще были семья и друзья. Спасибо тебе, Тола, за этот замечательный, ценный подарок.

Слезы текли по щекам мамы, она вспоминала о своей потерянной семье и праздновании Пасхи в далеком прошлом.

Песах — один из самых важных праздников в еврейском календаре. Каждую весну мы восхваляем Моисея, возглавившего бегство сынов Израилевых из Египта после 200 лет рабства. Суть этой истории — освобождение, а маца символизирует тяготы рабства и бегство еврейского народа на свободу. Мы называем ее хлебом скорби.

Песах в годы Холокоста был особенно мучительным. Трудно представить себе другой период за всю историю еврейского народа, когда его символика вызывала бы больше боли.

Когда я оглядываюсь назад, я понимаю, что, когда крекер растаял во рту и я насладилась его вкусом и капсулой времени, которую он создавал, до меня окончательно дошло, что определенные продукты имеют духовное значение, которое выходит за рамки функции топлива для организма.

Впервые в своей жизни я ела что-то, что было скорее топливом для души. Ривка торопила нас не потому, что охранники собирались застрелить нас, хотя, если бы они узнали, что мы делаем, у них запросто могла возникнуть эта идея. Она торопилась согласно еврейской традиции, которая предписывает, что процесс приготовления мацы завершается в течение восемнадцати минут, с первого момента приготовления теста до момента его полной выпечки. Мы следовали древнему многовековому ритуалу: тогда ингредиенты для мацы были единственной провизией, которая была у евреев, и у них не было достаточно времени, чтобы дать тесту подняться, потому что они бежали, торопились. Идея состоит в том, что они доверились Богу. И Он не подвел их.

Выпекание мацы в условиях военного времени под носом у охранников стало уроком нескольких уровней значимости, который остался со мной на всю жизнь. Это был не только акт самоопределения и подстрекательства к мятежу — Ривка вселяла в нас чувство собственного достоинства и самоуважения. Немцы уничтожали нас, но до тех пор, пока жили дети, которые понимали формирующие еврейскую идентичность традиции, у нашего народа был шанс на возрождение, что в один прекрасный день в будущем и произошло.

7 апреля 1944 года в семейных казармах в Стараховице, окруженном колючей проволокой, сторожевыми вышками и вооруженными украинскими фашистами, мои родители задавались вопросом, сколько еще им придется терпеть это рабство. Когда моя маленькая семья доедала последние крошки нашей мацы в самом темном и мрачном уголке оккупированной Центральной Польши, в воздухе повис вопрос: когда же Бог избавит нас от нацистского зла? Ответа не последовало.

На самом деле опасность витала в воздухе вокруг нас. И я стала той самой канарейкой, которую в прежние времена шахтеры заносили в угольную шахту, чтобы определить токсичность воздуха. Тогда я этого не понимала, но долгие часы, которые я проводила вдали от родителей, помогли мне набраться уличных навыков выживания. Я развивала в себе сильный внутренний стержень, независимость и самоуверенность. Я была наблюдательна, и мой радар для обнаружения потенциальных проблем с каждым днем работал все точнее. Я и не подозревала, что вскоре эти навыки окажутся бесценными.

Относительно свободно передвигаясь в пределах колючей проволоки, я начала замечать, что люди исчезают. Я бродила по семейным кварталам в поисках друзей, с которыми можно было бы поиграть, и обнаружила, что все больше и больше комнат пустуют. Большинство дверей были приоткрыты, и когда я заходила внутрь, то сразу понимала, что произошло. Выживание в гетто хорошо меня выдрессировало. Я замечала брошенную мебель, одежду и игрушки. Я знала, что эти люди никогда не вернутся.

Иногда я находила остатки еды. Их я съедала, но больше ни к чему не прикасалась. Серьезно обеспокоившись, я отправилась на поиски одной из моих самых близких подруг, живущей на другой стороне главной площади, и не обнаружила никаких следов — ни ее самой, ни ее семьи. В других комнатах поблизости тоже было тихо. Я сообщила эту новость своим родителям, когда они вернулись домой в тот вечер.