Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Теперь я знаю, что клинический термин для того, что со мной происходило, — это диссоциация. Так психологи называют состояние человека, не справляющегося с ситуацией, при котором разум активирует защитный механизм. Человек чувствует себя оторванным от себя самого и окружающего мира. Это способ психики справиться со стрессом или травмой. В самых крайних случаях диссоциация перерастает в расстройство личности, которое может длиться годами, но я считаю, что мое тогдашнее состояние было относительно недолгим. Мои инстинкты самосохранения были настолько сильны, даже в таком юном возрасте, что мне хватило психических ресурсов, чтобы справиться с реальностью, когда это действительно было необходимо.

Один день выдался особенным. На этот раз по какой-то причине дома осталась мама, и мое заключение не было одиночным. До kinderselektion я обычно весело болтала со своими родителями, когда мы вместе проводили время в нашей комнате. После детоубийств я научилась говорить тише, потому что официально меня не существовало. Мы с мамой разговаривали шепотом и вдруг услышали приближающиеся ботинки. Мы сразу же перестали разговаривать. К нашему ужасу, раздался стук в дверь. На мгновение мама застыла в нерешительности. Солдат постучал снова, на этот раз менее терпеливо. У мамы не было выбора, она знала, что должна открыть дверь.

Без всяких инструкция я поняла, что нужно было сделать. Я прыгнула ей за спину и попыталась спрятаться за ее юбкой, держа руки по бокам и дыша так тихо, как только можно. Я не могу вспомнить характер разговора за порогом, но он продолжался мучительно долго. Я почувствовала облегчение моей матери, когда солдат повернулся на каблуках, и она смогла закрыть дверь. Я до сих пор понятия не имею, действительно ли меня не было видно, или солдат увидел меня, но предпочел не замечать. В любом случае, это был еще один рискованный момент.

На следующий день мама снова не вышла на работу. Когда я спросила ее, почему, она ответила:

— Они закрывают лагерь.

Мое сердце воспарило. Наконец-то я смогу покинуть темноту. Я лелеяла мысль о том, как переступлю порог утром, наслаждаясь теплом солнца на лице и ветерком в волосах.

Затем включился мой радар. Я заметила, что моя мать была необычно тихой. Она начала собирать маленький чемодан. Я изучала ее лицо. Ее взгляд сосредоточился не на одежде, а на мыслях где-то внутри. Она выглядела ошеломленной и потрясенной. Очевидно, что неизбежное изменение наших обстоятельств не было благоприятным.

— Куда мы направляемся? — спросила я.

— В Аушвиц, — выдохнула мама.

Глава 9. В бездну

Трудовой лагерь Стараховице, оккупированная немцами Центральная Польша

СУББОТА, 29 ИЮЛЯ 1944 ГОДА / МНЕ 5 ЛЕТ

После почти пяти лет оккупации Польши нацистской Германией за нами пришли поезда европейской железной дороги смерти. Советская Красная армия приближалась с востока, совсем скоро они окажутся на расстоянии выстрела от завода боеприпасов в Стараховице. Немцы закрывали производство, переносили его поближе к родине. На них напирали. Соответственно, и на нас тоже.

— Мы должны как-то показать им ее, — сказал отец, и на его лице отразилась тревога. — Дальше скрывать некуда.

— Мы больше ничего не можем сделать, — ответила мама. — Я не думаю, что они как-то навредят нам или ей. Зачем им беспокоиться сейчас, когда мы отправляемся в Освенцим?

Я знала, что родители говорят обо мне. И я чувствовала ужас, исходящий от них, ведь они пытались смириться с осознанием того, что на этот раз действительно оказались в ловушке. Нам очень долго везло, — просто чудесным образом по сравнению с миллионами других, — но теперь срок нашей верной рабской службы истек. У них, а следовательно, и у меня, мог быть только один исход — путешествие в один конец, в которое уже отправили миллионы других.

Я и раньше слышала название Аушвиц и понимала, что значение этого слова было зловещим. Люди произносили это слово со смесью страха и благоговения. С тем же тоном произносили слова Треблинка или Майданек — так назывался еще один лагерь уничтожения к востоку от Стараховице, где погибли около восьмидесяти тысяч человек. Мне хватало ума, чтобы понимать, что, отправляясь в эти места, люди не возвращаются. Но, похоже, никто не знал, почему. Я подслушала разговоры шепотом, в которых упоминалось «отравление газом», но я не знала, что именно за этим стоит. Мама учила меня, что если я буду подчиняться правилам и не буду делать глупостей, например, смотреть в глаза офицеру СС, то получится выжить. И поэтому поездка в Аушвиц не таила в себе для меня никаких ужасов. Исполненная детской непосредственности и оптимизма, я верила, что у нас все будет хорошо.