Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

— Я так и знала, — выдохнула мама. — С той улицы, похоже, всех забрали. Слухи об очередном Отборе, должно быть, правдивы.

— Мы должны найти укромное место и спрятаться, — сказал отец.

Несколько дней спустя, ранним утром, как раз когда мои родители должны были приступить к своей смене на заводе боеприпасов, мы услышали, что эсэсовцы забирают детей из семейных казарм.

— Быстрее, они идут. Нужно спрятаться! — крикнул папа.

Я наблюдала, как он открыл люк, который сам смастерил в потолке. Я и не подозревала, что он там был. Отец замаскировал его небольшой вешалкой для одежды. Папа встал на кровать, поднял меня и втолкнул в щель между потолком и покатой крышей. Я посмотрела вниз и увидела, как мама тоже протискивается в люк, а отец подталкивает ее сзади.

Как только она влезла, он закрыл задвижку и поестественнее развесил одежду. Я прижалась к маминым коленям, и она зажала мне рот рукой. Я не могла даже представить, что в ее всегда нежной руке могла скрываться такая сила. Она как будто сжала мое лицо в тисках.

— Тола, ты должна вести себя совершенно тихо, — сказала она. — Это абсолютно необходимо. Не издавай ни звука. Иначе мы все погибнем.

Я промычала что-то неразборчивое в ответ. Затем я услышала, как распахнулась дверь нашего барачного блока под ужасающий звук бегущих сапог, гортанных команд и взведения курков. Мой отец закрыл люк как раз вовремя.

Сквозь тонкие доски потолка я слышала, как солдаты кричали на него.

— Тебе сказано убираться. Почему ты все еще здесь? Вон!

— Да-да, я уже ухожу.

Я слышала, как папа вышел из комнаты. Внезапно под потолком раздалась автоматная очередь. Я почувствовала кожей шквал пуль, просвистевших мимо моего тела. Некоторые из них врезались в балки чердака над моей головой. Мне хотелось кричать. Но мама так крепко зажала мне рот рукой, что я не смогла бы издать ни звука, даже если бы захотела.

Ее дыхание было медленным и тихим. Я подстроилась и начала дышать синхронно с ней. В конце концов, мы услышали, как солдаты вышли из комнаты, и мама слегка ослабила хватку. Сквозь прогнившую деревянную доску в крыше пробивался луч света, и я смогла посмотреть вниз, на площадь. Я отчетливо видела, как военные силой затаскивают детей в грузовики. Я думаю, что это были эсэсовцы — они выглядели так же, как солдаты во время резни в церкви Святого Вацлава в Томашув-Мазовецки.

Я увидела ребят, с которыми играла. Все они были примерно моего возраста — пяти, шести или семи лет. Теперь настало время для Отбора детей. Настало их время умирать, потому что нацисты ликвидировали лагерь, и в нем не было места для детей. Они превращали его в Kinderrein. Свободную от детей территорию. Очищенную.

Матери тщетно умоляли злодеев, пока те разлучали их с детьми. Если я сейчас закрою глаза и прокручу эту сцену в уме, то ясно услышу их отчаянные крики. Некоторые родители пытались забраться в грузовики вместе со своими детьми. Подняв оружие, солдаты заставили их отступить. Родители боролись за жизни своих детей, несмотря ни на что.

В тот день произошла еще одна сцена, которую я никогда не забуду, — «перетягивание каната» между матерью и нацистом. «Канатом» оказался ребенок. Мать сжимала верхнюю часть тела своего ребенка, держа его под мышками, в то время как убийца в униформе изо всех сил тянул ребенка за ноги. Ни один из них не хотел уступить. Они приложили такую силу, что разорвали малыша пополам.

Части тела ребенка были брошены в грузовик. Это было худшее, что я когда-либо видела на земле, и по сей день мне снятся кошмары. Хотя я сделала все возможное, чтобы блокировать этот образ, он глубоко засел в моем мозгу. Я никогда не говорила об этом инциденте со своей матерью, чтобы попытаться сохранить контроль над этим воспоминанием, но этот ужас продолжает возвращаться, преследует меня.

Детоубийство — самый отвратительный акт войны. Немцы подражали жестоким императорам, которые с незапамятных времен убивали детей своих врагов, уничтожая их дух, растаптывая надежды на будущее.

Крик матери был самым душераздирающим звуком из всех, что я когда-либо слышала. Я знала, что должна была хранить молчание, но перед лицом такого варварства мое самообладание пошатнулось. Как всегда, мама оказалась на шаг впереди и прижала свою руку еще крепче к моему рту, заглушая крик, который поднимался у меня в горле.