Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Все что угодно, даже какой-то Аушвиц, должно быть лучше, чем сидеть неделями в темноте одной, не имея возможности даже выглянуть в окно из-за одеяла. Кроме того, стоял прекрасный погожий день. Мама расчесала мои светло-каштановые отросшие ниже плеч волосы, сделала пробор посередине и заплела две косы. Я чувствовала их вес, когда они подпрыгивали у меня за головой, пока я скакала возле нашего здания в трудовом лагере. Впервые за несколько месяцев я наконец-то оказалась на улице.

Мама продолжала хлопотать внутри. Она упаковала единственный маленький чемодан, который нам разрешили взять с собой: выбрала одежду, предметы первой необходимости и несколько маленьких черно-белых фотографий своей семьи, которые очень любила. Куда бы мы ни поехали, мама всегда таким образом «брала с собой свою семью».

Ушли мы только тогда, когда мама привела наше пристанище в относительный порядок: она взяла метлу и подмела пол. Мы собирались отправиться в самое смертоносное место на планете, а она убирала комнату, в которую мы никогда не вернемся. Почему она это сделала? Может быть, движения метлой помогали ей успокоиться? Может быть, ей нужно было просто что-то делать, чтобы отвлечься от пути, который нам предстояло пройти? Нет, я думаю, она делала это для меня. Она пыталась создать видимость нормальности. Она демонстрировала поразительное самообладание во время нечеловеческого стресса.

Мама взяла себя в руки ради своего мужа и меня. Женщины — это клей, который скрепляет семьи. Когда клей иссыхает и трескается, семьи распадаются. Этот образ мамы с метлой останется со мной навсегда. Она всей душой заботилась обо мне каждую минуту каждого страшного дня.

Солдаты пришли очень скоро. Мои игры на солнышке закончились. Мы втроем направились к железной дороге. Из каждого уголка лагеря, сжимая в руках маленькие чемоданчики, выходили из своих бараков другие заключенные — они двигались в одном направлении, словно влекомые какой-то магнетической силой. Некоторые были сами по себе. Другие были со своими супругами. Я искала глазами других детей. Но их не было. Возможно, я действительно была последним еврейским ребенком на земле. Вдруг мне страшно захотелось стать невидимой. В конце концов, меня и так давно не должно было быть на свете.

Тем не менее ни один из охранников, сопровождавших наше продвижение своими автоматами, казалось, не выразил удивления или беспокойства по поводу того, что один неучтенный ребенок оказался на свободе. Мои родители беспокоились о том, что я привлеку излишнее внимание, но даже если так и вышло, солдаты демонстрировали наигранную скуку.

Облава шла по плану, безо всякой драмы. Евреи послушно направлялись к черному паровозу, изрыгавшему в безоблачное польское небо пар и пепел.

На протяжении многих лет я часто задавалась вопросом, почему они не пристрелили меня на месте. Они, вероятно, просто предположили, что через несколько часов мы все превратимся в пепел, и спросили себя: зачем тратить пулю впустую?

Пройдя минут пятнадцать, мы подошли к поезду, и мое мужество пошатнулось. Меня потряс не столько вид вагонов для скота, бесконечно тянущихся за локомотивом, не столько обилие оружия — оно вызывало у меня уважение, но не пугало меня: панику на меня наводили собаки, немецкие овчарки. Под их шерстью не было ничего, кроме мускулов. Они были худыми, потому что постоянно были голодны. Собаки натягивали поводки, скалили зубы, задыхались от жары и пускали слюни. Они ничего не хотели так, как свободы. Они почуяли наш страх и желали насладиться им. Когда один начинал лаять, подхватывали все, и тогда их было не остановить. В ушах у меня звенело от непрерывного лая.

Я не осмеливалась встретиться взглядом ни с кем из солдат, окружавших вагоны для перевозки скота, но я искоса наблюдала за выражениями их лиц. Они содействовали геноциду, но на их лицах не было ни намека на скорбь или сочувствие к несчастным существам перед собой; ни следа стыда за то, что их боевые подвиги подразумевают загон беззащитных рабов в вагоны, которые и для перевозки скота едва годились. Если у них и был миллиграмм совести, то, конечно, с ним можно было легко договориться. Они всего лишь выполняли приказы.