Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Далее она пишет: «Если в Голландии так плохо, то каково должно быть в тех далеких и нецивилизованных местах, куда их посылают немцы? Мы предполагаем, что большинство арестованных погибло. Английское радио сообщает, что их травят газом. Возможно, это самый быстрый способ убить человека».

Но Холокост был непредсказуем. Анна Франк умерла не сразу. Она трудилась в Биркенау до ноября 1944 года, после чего ее перевезли в концентрационный лагерь Берген-Бельзен к северу от Ганновера, где она скончалась от болезни и истощения в феврале 1945 года. Мы никогда не встречались с Анной Франк, но мы так же страдали от недоедания, которое в конечном итоге привело к смерти, — ее и многих других.

Физическая боль от голода никогда не покидала меня. Это худшее чувство в мире. Возможно, вы не видите шрамов, но явсе еще чувствую их, спустя восемьдесят лет, это ощущение грызет изнутри мой живот. Голод оказывает на человека длительное воздействие, как эмоциональное, так и физическое.

Под влиянием непроходящего чувства голода однажды в Биркенау я видела очень красноречивый сон. Он был настолько необычным, что я до сих пор помню всю его галлюциногенную странность. Естественно, все вращалось вокруг того, чего мне не хватало больше всего: еды. Во сне я гуляла и вдруг наткнулась на озеро, которое полностью состояло из яичных желтков. Они простирались так далеко, насколько хватало глаз. (Вполне понятно, почему я фантазировала о яйцах, моем самом любимом блюде, выживая на пустой тюре и черством хлебе.) Я сняла свои белые туфли, осторожно нарушила пленку на поверхности яичного озера и погрузилась туда по шею. У меня было ощущение, что я нахожусь в теплой ванне, и я поплыла брассом. Мои глаза находились на одном уровне с желтками, и я проглатывала желтки один за одним, целиком, с каждым гребком продвигаясь вперед. Я плыла и ела. Плыла и ела.

Я уверена, что все мои товарищи по заключению фантазировали о чем-то подобном. Голод трудно описать. Представьте себе монстра внутри вас, пожирающего каждую клеточку. Еда становится навязчивой идеей. Зловещий внутренний холод превращает вас в калеку. Каждый уголок вашего тела жаждет пищи, потому что каждый внутренний орган, каждый сустав, каждый хрящ атрофируются от недостатка питания. Твое тело умирает изнутри, как в замедленной съемке. Представьте себе, что вы пережили это ребенком, при этом не могли толком объяснить, что было не так.

Хотя мне было всего шесть лет, я могла разглядеть в человеке признаки скорой смерти. Умирающие, казалось, сворачивались сами в себя, пока не складывались вдвое. В лагерном сленге для них существовало специальное слово: Muselmann. Буквально слово переводится как мусульмане — потому что они выглядели так, как будто были согнуты в молитве. Так называли тех, кого победили истощение и голод, тех, кто был настолько измотан, что принимал смерть как неизбежность и даже облегчение. Как только заключенный достигал этой стадии, пути назад практически не было. У двенадцатилетней девочки, с которой мы делили койку, были все симптомы. Я знала, что она умирает от голода. Ее тело отказывалось работать, и, конечно же, девочка в итоге скончалась посреди ночи, где-то по осени. Я проснулась и с ужасом обнаружила ее неподвижной и холодной рядом со мной.

Мне было грустно, что она умерла, но в то же время я заранее представила себе, что нам придется часами стоять на перекличке, потому что она не ответит, когда назовут ее номер. Я также переживала, представляя себе старосту нашего барака, которая должна была пересчитывать нас. Если цифры не совпадут, возникнет подозрение, что кто-то сбежал, у старосты будут крупные неприятности с немцами. Я боялась старосты, но даже в таком юном возрасте я знала, что она тоже была жертвой нацистов.

Позаботиться о трупе должна была я, потому что мы делили постель. Я все еще не могла прочитать ее номер, но, поскольку за последние несколько месяцев я много раз слышала, как ее вызывали, я знала, что узнаю номер на слух. На рассвете я подтащила тело ко входу в барак и положила его рядом с кучей других детей, умерших ночью. Хотя девочка была вся одни кожа да кости, мне, шестилетней, было чрезвычайно тяжело тащить ее. На перекличке назвали ее номер. Я помню необычное чувство гордости за то, что я справилась с такой серьезной проблемой самостоятельно, несмотря на то что я не разбиралась в цифрах.

Я подняла руку и торжествующе ответила: «Она мертва».

Глава 13. Путь длиною в жизнь

Лагерь уничтожения Биркенау, оккупированная немцами Южная Польша

ОСЕНЬ 1944 ГОДА / МНЕ 6 ЛЕТ