Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Совместно с Красным Крестом новая крошечная еврейская община создала центр, где регистрировали всех выживших, возвращающихся в Томашув-Мазовецки, и снабжали их всем необходимым, оказывали всевозможную помощь. Вернулось всего 200 человек. Каждое утро мама проверяла список в надежде, что кто-нибудь из ее родственников окажется жив. Каждый день она возвращалась домой, качая головой. Когда надежда угасла, мы прекратили наши ежедневные прогулки, хотя мама продолжала каждое утро внимательно изучать список. Время шло, и она впадала во все большее и большее уныние.

Мама хотела, чтобы я пошла в первый класс в местную польскую школу, но я не поддавалась уговорам. Как только она произносила слово «школа», я выбегала из подвала и исчезала.

Однако мрачное настроение резко изменилось к лучшему, когда в Томашув-Мазовецки внезапно появились три сестры моего отца. Они не попали в список Красного Креста, и встреча стала настоящим сюрпризом. Я была особенно рада вновь познакомиться с моей замечательной тетей Хелен, вдовой моего дяди Джеймса. Как и мы с мамой, Хелен и ее сестры, Ита и Элька, оказались узницами концлагерей. Они провели несколько месяцев в других частях Освенцима, где их заставили тяжело работать на частные немецкие компании. Когда подошли русские, их погнали Маршем смерти в Германию. Каким-то образом, несмотря на холод и насилие, они все выжили, нашли друг друга и решили вернуться в город, который считали своим домом.

Мамин душевный настрой воспарил. Прибытие сестер стало доказательством того, что некоторые члены папиной семьи бросили вызов смерти и победили. Но где был он сам?

Тетя Ита, талантливая портниха, немедленно принялась за работу. Мы впятером переехали в крошечную квартирку с двумя спальнями. Ита устроила мастерскую в гостиной. Вскоре у нее набралась полная книга заказов, особенно от русских солдат. Мама и мои тети помогали ей в работе. И пусть мы спали на кроватях вповалку, никто не жаловался.

Однако мамин восторг по поводу возвращения тетушек был недолгим. Ее отчаяние вернулось и усилилось, когда она осознала, что ее собственная семья не вернется. Она больше спала и меньше ела. По натуре тихая женщина, мама еще глубже ушла в себя. Мои тети обменивались обеспокоенными взглядами, ухаживая за ней, а я оказалась предоставлена самой себе. Я была предприимчива и любила раздвигать границы дозволенного. Я бродила по улицам Томашув-Мазовецки, например, пристраиваясь к марширующей русской армейской колонне, шагая в такт оркестру. Я была очарована музыкой и зрелищем. После таких парадов я несколько раз терялась, и моим тетям стоило труда найти меня.

Русские в Томашув-Мазовецки были так же плохо дисциплинированы, как и в Биркенау. Они часто напивались и пребывали в убеждении, что имеют полное право насиловать женщин, которые им приглянулись. Тетя Элька была старшей из сестер и очень хорошенькой. Русские постоянно ломились в нашу дверь.

Вдобавок к этой беде наши польские соседи были почти так же враждебны к нам, как и немцы. Они не испытывали никакого сочувствия к тому кошмару, который мы чудом пережили.

— Почему вы вернулись? Почему вы не попередохли? Вас тут быть не должно, — оскорбления так и летели в нашу сторону. Устав от русских, антисемитизма, провинциального прозябания в Томашув-Мазовецки и нашей стесненной жизни, тетя Хелен решила переехать за 64 километра от того места, в Лодзь, третий по величине город Польши. На тот момент ей было лет двадцать с небольшим. Хелен была вдовой большую часть своей взрослой жизни, и в Лодзи, где была большая еврейская община, для нее открывалось больше перспектив.

Мы проводили Хелен на станцию Томашув-Мазовецки, откуда большинство евреев города были в те злополучные годы отправлены в Треблинку. Когда поезд на Лодзь тронулся, она высунула голову в окно, улыбнулась, помахала рукой и послала мне воздушный поцелуй. Притом что все понимали желание Хелен уехать, сестры и мама были обеспокоены, потому что Польша была наводнена историями о нападениях на евреев, возвращавшихся из лагерей. Худшее произошло в июле 1946 года в городе Кельце, в 160 километрах к северо-востоку от Освенцима. Польские войска, полиция и гражданские лица напали на группу еврейских беженцев, убив сорок два человека и ранив сорок. Это был самый страшный погром со времен окончания Второй мировой войны.

После всего, что пережили евреи, это нападение вызвало международное возмущение и полностью подорвало наши надежды на безопасное существование.

В то время мне было около семи лет. Чтобы отвлечься от рутины повседневной жизни в Томашув-Мазовецки, мама познакомила меня с музыкой и танцами. Она повела меня в кино посмотреть на Ширли Темпл в комедии «Яркие глаза». Я была очарована ее исполнением песни «The Good Ship Lollipop». Фильм был переведен на польский язык, и только годы спустя я с удивлением обнаружила, что Ширли Темпл вовсе не была полькой.