Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Солдаты обнимали хрупких людей-палок в лохмотьях и отвечали на поцелуи. Гигант-солдат с широкой улыбкой на лице поднял меня над головой. Он что-то сказал, но я не поняла. Я посмотрела на маму: она тоже улыбалась. Поэтому я сказала себе, что, скорее всего, этот гигант знает, что делает.

До тех пор я полагала, что все солдаты носят устрашающие стальные каски и черно-серую форму СС. Русские были одеты в темно-зеленые шинели. На некоторых были шлемы, на других — плоские меховые шапки, украшенные незнакомыми знаками отличия. Что отличало русских, так это их манера поведения и сочувствие. Глаза немцев источали презрение и ненависть. Русские были полны радости, но выражение их лиц быстро сменилось с ликования на шок от того, на что они наткнулись. Даже мне стало понятно, что они не могли до конца поверить в то, что видели их глаза.

С наступлением ночи красноармейцы разбили палатки внутри лагеря. Некоторые заняли пустующие здания. Спустя несколько дней после того как немцы подожгли некоторые бараки, они все еще горели, и русские потушили пламя. Солдаты дали каждому из нас что-нибудь из своего пайка. Ночь, когда пришли русские, можно назвать одной из самых необычных ночей в моей жизни. Я всегда считала 27 января, дату официального освобождения Освенцима, своим вторым днем рождения, потому что это был первый день всей моей оставшейся, чудом сохранившейся жизни.

Мне было что поесть. Мне было тепло. Я чувствовала себя в безопасности. И я была с мамой.

Оправившись от шока, русские вернулись к привычной своей удали, и лагерь наполнился незнакомой рябью смеха. Эти молодые люди излучали счастье, ведь они были живы. Их смех был колыбельной, которая укачивала нас и погружала в глубокий, безмятежный сон. С первыми лучами солнца я проснулась от аромата, который не смогла определить. Русские установили полевую кухню рядом со своим импровизированным госпиталем, и повара пекли хлеб. Запах был невероятно соблазнительным. Все выстроились в очередь, всем дали по теплой буханке хлеба. Было невероятно вкусно. Я проглотила хлеб так быстро, как только могла. Расправившись с порцией, я помчалась обратно к очереди и сказала повару, что я сирота и не получала никакого хлеба. Он узнал меня, ухмыльнулся и протянул мне еще одну буханку. Мама увидела меня со вторым батоном и одарила меня одним из своих молчаливых, всезнающих взглядов.

— Мне подарили, — соврала я.

Мои глаза были ненасытны, а вот мой желудок отказался принимать больше пары кусочков, но я спрятала буханку под одеялом, чтобы съесть ее позже. Вскоре после этого по лагерю разнесся аппетитный запах тушеного мяса, одолевая застарелую вонь крематориев, застрявшую в моих обонятельных нервах. Повара помешивали в огромных чанах тушеную свинину — она была основным продуктом питания русских солдат. Мне не терпелось побежать к новой очереди за едой, но мама остановила меня.

— Мы не можем это есть. Наши желудки еще не готовы. Если мы съедим это мясо, то заболеем. На ближайшие несколько дней хлеба более чем достаточно.

Я была разочарована, но послушание настолько укоренилось во мне, что противоречить маме я не решилась. Поэтому, пока многие другие заключенные отбросили осторожность и съели тушеное мясо, мы два дня питались только хлебом.

На третий день после освобождения мама намазала хлеб маслом. Это было чудесно. К пятому дню я перешла на хлеб с маслом и сахаром. Жизнь определенно улучшалась.

Несколько дней спустя она позволила мне попробовать тушеное мясо. Свинина в иудаизме запрещена, но если еврей голодает и в его распоряжении находится только некошерная пища, то допустима и свинина. Я съела тушеное мясо — настоящую еду, возможно, впервые в жизни. Я почувствовала, как энергия напитывает все мое нутро. Мама в очередной раз оказалась права: ограничив свой рацион, мы не страдали, как другие наши изголодавшиеся соотечественники с взбунтовавшимися желудками, которых я наблюдала, бродя по лагерю.

У многих начались судороги, неконтролируемая рвота, дизентерия или диарея. В худших случаях реакция на самые обычные русские пайки приводила к летальному исходу. Настоящая трагедия — смерть людей, переживших голод и Холокост, от сытной пищи, в преддверии новой свободной жизни.

Та зима выдалась одной из самых холодных в двадцатом веке. Температура держалась значительно ниже нуля. Маме нужна была теплая одежда. У меня было пальто, которое тоже едва подходило для таких погодных условий. Вместе с другими выжившими мы пробирались по снегу к немецким складам, спрятанным среди сосен; место почему-то называлось Kanada. Немцы отступали, сжигая все на своем пути, поэтому многие здания были разрушены, но шесть блоков выстояли. Они были заполнены содержимым всех тех чемоданов, которые более миллиона человек взяли с собой в свое последнее путешествие в Биркенау. Кто знает — может быть, там были и те вещи, которые я тщетно оберегала полгода назад?