Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

Мы также ходили на «Красные башмачки», один из лучших фильмов того времени, экранизацию притчи Ганса Кристиана Андерсена о девушке, которая не могла перестать танцевать. Танцы и музыка загипнотизировали меня, и я до сих пор живо представляю сцены этого фильма в своем воображении. Но кино дало маме лишь краткую передышку от ее меланхолических раздумий.

Затем в один прекрасный день наконец-то появились ободряющие новости. Мамино пристрастное изучение доски объявлений с именами новых выживших принесло свои плоды. Она нашла в списках папино имя. Он возвращался домой из Дахау. Папа узнал, где мы живем, из списка, который был составлен и распространялся группой подростков, путешествующих из города в город, пытающихся найти потерянных родственников и помогающих в этом другим.

День его возвращения был счастливым и страшным одновременно. Раздался тихий стук. Мама открыла дверь и закричала от радости. Она обняла папу, они прижались друг к другу. Потом он поднял меня и обнял. Мы все трое стояли в дверях, обнимая друг друга и плача от счастья. Ита и Элька присоединились к нашим объятиям.

Но потом папа оторвался от нас и, прихрамывая, прошел в гостиную. Он открыл газету на странице с фотографией жертвы убийства, лежащей на полу магазина, в котором она работала.

— Смотри, что я нашел в поезде, — всхлипнул папа. Я едва могла разобрать, что он говорил.

Мама и сестры внимательно просмотрели газету. Жертвой мародерствующей банды поляков-антисемитов была моя любимая тетя Хелен. Они застрелили ее.

Папа пребывал совсем не в лучшей своей форме, в Дахау он был ранен в ногу офицером СС, и теперь ему нужно было восстановить силы.

Мои родители и тети начали обсуждать, не пришла ли пора уехать из страны. Мы были запуганы русскими и всепроникающим антисемитизмом. Но мама отказывалась. Она боялась, что, если ее родственники окажутся живы и вернутся, а ее в городе их детства не будет, она никогда их больше не найдет.

Что касается меня, то возвращение папы означало, что мне больше не удастся отлынивать от посещения школы. Мои вольные деньки безвольного брожения по улицам подошли к концу. Мне было семь с половиной, и папа настоял, чтобы я начала получать нормальное образование.

Первый день в школе стал горьким разочарованием. Учитель посадил меня в конец класса, и я понятия не имела, что происходит.

— Я не понимаю, почему эти дети сидят за этими маленькими партами и что-то рисуют карандашом на листе бумаги, — сказала я маме. — Это пустая трата времени.

Но родители были непреклонны и на следующий день отвели меня обратно. И снова я оказалась в конце класса, где отсидела день, пытаясь понять, что происходит. В середине одного из уроков всем детям было велено идти в часовню. Я понятия не имела, что это значит, и осталась одна. Я решила отправиться домой. Когда я уходила, почувствовала удар в спину. Я обернулась и увидела, как несколько моих одноклассников бросают в меня камни.

— Ты грязная еврейка, — кричали они. — Почему ты жива? Ты просто грязная еврейка.

Я умоляла маму и папу не посылать меня больше в школу, но они настояли на своем. Тогда я украла немного денег из маминой сумки и купила распятие на цепочке. На следующий день я с гордостью носила крест на шее, выставляя его на всеобщее обозрение. Дети начали смеяться надо мной.

— Ты не христианка.

— Тебе здесь не место.

— Ты грязная еврейка.

— Это вы распяли Христа.

Я плакала всю дорогу домой и продолжала спрашивать себя, как я могла убить Христа? Я даже не знала, кто это.

Я рассказала маме, что произошло.

— Я хочу быть христианкой. Я больше не хочу быть еврейкой, — заявила я ей. Мама пришла в ярость и сильно ударила меня.

— Как ты смеешь так говорить? После всего, через что мы прошли. У нас такой ценой получилось выжить. Ты должна гордиться тем, что ты еврейка. Никогда не забывай об этом.

Пусть мама и выжила физически, но психологически она заплатила немыслимую цену. Сто пятьдесят ее родственников исчезли с лица земли. Надежда на их возвращение иссякла. Мама впала в такую сильную депрессию, что мы даже не могли поднять ее с постели. Она совсем перестала есть и не просыпалась. Папа решил, что у нас нет другого выхода, кроме как уехать, — попытаться спасти мамин разум и, возможно, даже ее жизнь.

Однажды мне сказали одеться во все, что у меня было. Поскольку границы Польши были официально закрыты, папе пришлось заплатить контрабандисту, чтобы он вывез нас. Тетя Ита осталась в Томашуве со своим новым парнем Адамом, которого только что демобилизовали из российской армии, а тетя Элька и ее жених Монек поехали с нами.

По иронии судьбы, мы направились на самую что ни на есть вражескую территорию. Под покровом темноты мы пересекли границу Германии. Куда же мы направлялись? Ни много ни мало — в Берлин.

Как только мы пересекли границу, мама повернулась ко мне и сказала: «Мы больше не будем говорить по-польски. Это очень недружелюбная страна».

И тогда я начала изучать идиш.

Мы поклялись никогда не возвращаться в Томашув-Мазовецки. Сегодня, спустя почти восемьдесят лет после войны, в городе нет еврейской общины.