Дочь Аушвица. Моя дорога к жизни. «Я пережила Холокост и всё равно научилась любить жизнь»

В Ландсберге мы снова смогли вздохнуть свободно. Мы были среди своих людей, больше не подвергались преследованиям, мы могли возродить наши традиции и утвердить наши ценности, ничего не боясь. Проект летних семейных лагерей принес всем участникам массу пользы. Мои родители не были обязаны работать. Папа восстановил свои силы после Дахау. Он возобновил актерскую деятельность, любовь своей молодости. Мама поправилась физически, хотя ее все еще мучили головные боли, последствия побоев, перенесенных в Биркенау за кражу картофеля. Ее агония от потери семьи не уменьшилась, но, несмотря на свою боль, мама посвятила себя моему воспитанию. Мои ночные кошмары утихли, и я перестала ходить во сне.

Мама снова начала читать и слушать музыку. Ее любимым инструментом было пианино, и она решила, что я тоже должна учиться играть.

— Ты насмотрелась таких ужасных вещей, — сказала мама. — Я хочу, чтобы теперь ты увидела, что жизнь может быть и прекрасной.

Она нашла для меня учителя игры на фортепиано примерно в пяти кварталах от лагеря, где мы жили. Симпатичный молодой женатый немец с длинными волосами и тремя маленькими детьми, получивший классическое образование, не интересовался популярной музыкой. Он говорил со мной по-немецки тихо и спокойно. Это было важно, потому что, на этот раз, этот язык не сопровождался угрозой насилия. Учитель настаивал на практике, говорил мне: тренируйся, тренируйся. Это была тяжелая работа, но я не сдалась и добилась хороших результатов. Теперь ситуация повернулась на 360 градусов: учитель музыки и его семья голодали, Германия лежала в руинах, еды не хватало. Он был благодарен за то, что мы платили за уроки банками гороха и моркови, которые получали от американцев.

Папа также был полон решимости, чтобы наша семья снова приобщилась к культуре, и познакомил меня с театром. Он обожал Шекспира. Мы с мамой купались в лучах гордости и славы, наблюдая за ним на сцене в ролях Отелло и короля Лира в любительских постановках на идише. Поездка в Мюнхенский театр, чтобы посмотреть его выступление, также запомнилась мне тем, что поезд, на котором мы ехали из Ландсберга и обратно, был просто шикарным.

Хотя лагерь переселенцев готовил нас к жизни в Израиле, мама и папа решили эмигрировать в Соединенные Штаты, так как экономические условия в Израиле на тот момент были тяжелыми. Их планы были нарушены внезапно поставленным мне диагнозом: оказалось, что я страдаю туберкулезом, бактериальным заболеванием, которое оставляет шрамы на легких и может привести к летальному исходу, если его не лечить. Туберкулез заразен, и американские власти не разрешили бы нашей семье въехать в страну, пока я не вылечусь. На рубеже двадцатого века именно туберкулез был основной причиной преждевременной смерти в Соединенных Штатах и все еще считался серьезной проблемой в послевоенной стране.

Мама отвезла меня в санаторий в Бад-Верисхофене, маленьком городке, известном целебными свойствами своих минеральных вод. Там я дышала чистым горным воздухом. Сегодня туберкулез можно вылечить с помощью длительного курса антибиотиков. Однако в Центральной Европе в конце 1940-х годов лечение проводилось по методике, предложенной Германом Бремером, немецким врачом девятнадцатого века. Бремер предположил, что сердечно-сосудистую систему больных туберкулезом можно улучшить, если они будут дышать воздухом на большой высоте, там, где меньше кислорода. Легкие можно было бы восстановить за счет сочетания более чистого, разреженного воздуха и дополнительных усилий, предпринимаемых для дыхания как такового. Бад-Верисхофен находился на высоте 610 метров над уровнем моря. На такой высоте в воздухе на 10 % меньше кислорода, чем обычно. Недостаток кислорода был не настолько сильным, чтобы чувствовать головокружение, но его было достаточно, чтобы мое сердце забилось быстрее.

Мое лечение блестяще описано в романе немецкого нобелевского лауреата Томаса Манна «Волшебная гора». Мне предписывались энергичные походы, дополненные длительными периодами лежания на свежем воздухе, завернутой в одеяла, как новорожденный. Доминиканские монахини, управлявшие санаторием, так туго пеленали больных в одеяла, что было практически невозможно пошевелиться, и нам приходилось лежать на кроватях снаружи по три-четыре часа кряду, независимо от погоды. Если температура понижалась, одеял добавляли. Лежа в своем коконе, я представляла себе другие места, где мне приходилось лежать неподвижно и где нельзя было ни с кем общаться.

В очередной раз меня разлучили с родителями. Я пыталась отогнать грустные мысли, но мне отчаянно хотелось к маме. Поездки из Ландсберга обходились довольно дорого, и за девять месяцев лечения я смогла увидеть ее только дважды.