Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях

Чем больше Афонька понапрасну оговаривал людей, тем сильнее возбуждалось подозрение, что он скрывает истину дела, потому снова и снова его подвергали пыткам с повторением тех же вопросов: кто его научал портить государыню царицу, какими кореньями и способами и т.д. Он пытан был накрепко, было ему 57 ударов и после того жжен огнем дважды. С этой пытки он говорил, что людей окольничего и стольника Карповых и стрельцов клепал напрасно для того, чтоб ему невскоре умереть; что никто его портить государыню царицу не научал, а умышлял он портить царицу один, а портить было кореньем, а коренье имать в поле… А о бесах говорил, что с бесами знался и крест под пяту клал, а ныне бесы от него отступились и к нему не приходят, а как приходили и он их видал, старых и молодых. От знакомства с бесами, несмотря на повторительные пытки, Афонька никак не мог отречься. Снова его допрашивали об этом и снова он уверял, что коли он отвергся Христа, и тогда ему бесы помогали и во всем его слушали, что им велит делать; а как его пытали впервые, и с тех пор он бесей и по сию пору не видал; а верует он ныне в Господа нашего Исуса Христа, и помоги ему ныне от бесей никакой нет. На пытках он теперь твердил одно, что портить государыню царицу никто его не научивал, а сам он думал портить государыню царицу ни за что, с малоумья. На пытке была подожжена ему пята, да в заключенье на другой пытке ему было 17 ударов.

Выслушав это сыскное дело, бояре (6 бояр и 3 окольничих) приговорили: «Афоньку Науменко за его воровство пытать, и буде с пытки он ничего не прибавит, приговорили в струбе сжечь за то, что он в расспросе до пытки и с пыток говорил сам на себя, что он Господа Бога и Спаса нашего Исуса Христа и православной христианской веры отвергся, и животворящий крест под пяты клал, и с бесы знался, и на людей бесов по ветру воровством напущал, и кореньем многих людей портил. Да он же говорил сам на себя до пытки и с пыток, что было ему государыню царицу и великую княгиню Евдокию Лукьяновну портить, напущать по ветру бесей и коренье в питье класть и всякими мерами домышляться, чтоб ее, государыню, испортить. И за то его воровство приговорили ему отсечь руку да ногу, да вкинуть его в сруб в огонь и сжечь его в струбу». По другой записке приговора решено «обсечь ему руки и ноги, да буде только будет жив, досталь вкинуть в огонь, а казнить его на Болоте или на Площади».

Этот боярский приговор состоялся 20 августа 1642 г. Но сыски, розыски, допросы виноватого и оговоренных людей, по-видимому, тянулись с лишком целый год. Сам государь с большим участием следил за ходом этого дела, постоянно выслушивая доклады следователей. Окончилось оно 17 мая 1643 г., когда государь вместо казни повелел Афоньку сослать в Сибирь на Тару и держать его с большим береженьем в тюрьме, выдавая на корм по две деньги на день.

Афонька Науменок, отставленный стрелец, принадлежал, как видно из дела, к разряду людей, сбившихся с пути, каких немало появлялось и в старой Москве. О нем один из оговоренных им свидетелей сказывал, что не знается с ним тому лет с пять, как он начал воровать, пить и ходить почал за воровством. Именем воровства в то время называли не кражу, а вообще беспутную жизнь, готовую на всякие преступления. Подобное воровство Афоньки высказалось и в том случае, когда он говорил караулившим его стрельцам, чтобы они отпустили его на Дон, и сами они, и кто хочет, шли бы туда с ним, а он им на Дону даст атаманство, а иным – есаульство. Как на Дону он с ними будет, и им добро будет. «А буде вы меня не отпустите, говорил, ино-де и вам со мною тут же от кнута оторвать конца», т.е. не миновать кнута. Таким образом, Дон как область вольных людей представлялся обетованною землею для всех потерявших хотя бы и тесный, но добрый путь жизни и потому искавших нового наиболее вольного, наиболее гулящего пути.

Надобно принять во внимание, сколько тягости, трепета и страха и всякого замешательства испытывали целые слободы и улицы Москвы и даже подмосковные деревни от беспрестанных розысков по поводу лживых показаний этого беспутного человека. Но государево великое верхнее, т.е. Верховое, или дворцовое, дело требовало всестороннего обследования, не умышлял ли кто на здоровье государыни царицы именно из верховых приближенных или вообще дворцовых людей, хотя бы и из низших чинов[233].

Похвальба царицыным жалованным челобитьем