Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях

Декабря 13-го по государеву указу послан стольник Алексей Мусин-Пушкин для расспросу в Коломенский уезд в с. Восцы для церковного дьячка и для Даниловых крестьян Григорова. По приезде на место декабря 18-го стольник тотчас послал «сотника Андрея Ромейкова по дьячка Васку и по крестьян по Давыдку, прозвище Волк, да по вдову Дуньку Казаринову, да по дворового человека по Тришку Максимова. И того ж числа сотник привез крестьян, а Васку-дьячка в том селе, где он живет, не изъехали, выбежал с двора с женою и с детьми. И стольник Алексей Мусин-Пушкин крестьян расспрашивал. Давыдко прозвище Волк в распросе сказал, что он не знает, не ведает. И к пытке Давыдко приведен, и он ни в чем не винился ж». Вдова Дунька, Казаринова дочь, к расспросе сказала: говорил-де ей дворовый человек Тришка такие речи, что «государь жалует боярина нашего Левонтья и боярыню нашу жалует же, приказывает государыня царица ей челобитье»; а говорил он, Трошка, такие речи: «пьян напився у дьячка на дворе, у Васки Артемьева, а в те поры были они у дьячка в гостях в прошлом во 159 г. в родительскую субботу; а он, дьячок, те речи слышал ли или не слышал, и она, Дунька, того не упомнит». Да Дунька ж в допросе сказала: «Приезжал с Москвы человек их, Янька Григорьев, до присылки за три дня, как их взяли к расспросу с вестью; а ночевал он одну ночь, а наутро и поехал к Москве; а что в грамотке писано, и она того не ведает. А как приехал по них сотник Андрей Ромейков, и она в ту пору, Дунька, сидела в комнате у боярыни своей, пряла пряжу и слышала она от жонок, говорили женки в хоромах: все-де им делается от своего ж, от Тимошки Григорова, а которая женка говорила такие речи, и она того, Дунька, не упомнит, потому что в ту пору испугалась; а от боярыни своей и от бояр никаких речей она, Дунька, не слыхала». Трошка Максимов в расспросе ни в чем не винился, и на очной ставке с Дунькою ставлен, и к пытке приведен, и подыман, и ни в чем не винился. Декабря 19-го он, Трошка, и Дунька снова расспрашиваны. И, постояв, он, Трошка, винился и говорил: «Приехал-де, Трошка, с Москвы в прошлом в 159 г., а в котором месяце и числе – того не упомнит, и пришодчи-де он в хоромы к боярыне своей, и боярыня его стала спрашивать: здорово ль сын мой живет, Левонтей, и по-прежнему ль к нему государева милость, и приказывала ли мне государыня царица челобитье? И он, Трошка, ей говорил: шел-де я дворцом мимо хором государыни царицы, и из хором велела его государыня царица спросить боярыне: жива-ль-де твоя боярыня, скажи-де ей от меня челобитье. А говорил он такие речи боярыне своей с хмелю; а затеял он такие речи сам, а ни от кого он таких речей не слыхал; как по него, Трошку, приехал сотник Андрей Ромейков, и боярыня ему говорила, чтоб он ничего, Трошка, не сказывал; а весть к нему была ль с Москвы или не была – и он того не ведает». Да Трошка ж в распросе сказал, что приезжал человек их, Янька Григорьев, с Москвы до присылки сотника за три дня, как их взял сотник, а с вестью он, Янька, приезжал или не с вестью – и он того не ведает, а ночевал-де он, Янька, одну ночь дома. И того ж числа сокольник Тимошка Григоров против вдовы Дунькиных и Трошкиных речей расспрашиван, что он весть подавал ли или нет? И он, Тимошка, в распросе винился и говорил: писал-де он грамотку и, написав, послал ее со стрельцом к брату своему к Василью Григорову, что говорил на дьячка и на Артемья Бирева и на Даниловых крестьян Григорова, а которого приказу стрелец послал грамотку, и он того не упомнит; а писал он, Тимошка, грамотку до пытки.

Чем окончилось дело – неизвестно.

Обман в свадьбе царицыным жалованным словом