Домашний быт русских цариц в XVI и XVII столетиях

У царицы Евдокии Лукьяновны в казне находим только один треух соболий, покрыт атласом червчатым гладким; у Марьи Ильичны – также один, у Натальи Кирилловны – три. У царицы Агафьи Семеновны их было четыре, притом они шились уже из богатых тканей и украшались жемчугом и каменьями, что заставляет предполагать, что в конце XVII столетия треухи стали входить, так сказать, в моду: «Треух — отлас виницейский, по золотной земле травы и розводы шолк червчат, испод и опушка пластины собольи; кругом опушки поверх низано жемчугом кафимским. Треух — алтабас по золотной земле травы кубы серебрены; испод и опушка пластины собольи; вместо кружива запаны золоты с каменьи с алмазы и с яхонты червчатыми, с городы; кругом запан обнизано жемчугом скатным».

* * *

Уборы, известные под общим именем золота и саженья, или ларечной кузни, заключались, кроме некоторых головных, описанных выше, в нарядах шеи, каковы были монисто, цепочка, ожерелье, также ушей – серьги и рук – перстни, жиковины, обручи, запястья, зарукавья. Самым значительным из этих уборов было монисто.

В областном языке до сих пор словом манисты, манисто обозначают ожерелье из бус, гранат и т.п., а также из монет; тем же словом обозначают косынку шейную (Новгородская губ.) и вообще связку предметов, снизку, например связку ключей – манистка ключей (Тверская губ.); называют так даже нижнюю челюсть белуги, вероятно, по сходству ее со снизкою бус.

В южном областном языке намистом, кроме того, называют ожерелье из бус, на котором носится всегда дукач — вероятно, дукат – серебряная, медная или оловянная бляха вроде медали, величиною в целковый.

Обычай носить на шее с ожерельем монеты, и особенно золотые, а также и подобные монетам бляхи, имевшие значение и амулетов, очень древен и к нам перешел с незапамятных времен.

Можно полагать, что «монисто» – слово испорченное из греческого «номисма» – золотой и что ближе к нему стоит южное произношение: «намиста», из которого на севере уже последовала переделка в «монисто». Как бы ни было, но монисто в древнем смысле означало шейный убор, ожерелье исключительно золотое, т.е. состоящее из золотых привесок, у которого на гайтане (снурке) помещались небольшие иконы, панагии, кресты, разделяемые в снизке золотыми пронизками, т. е. бусами. Летописец (Ипат. 219) рассказывает, что Владимир Василькович Волынский на смертном одре перед своими очами перелил все свое золото и серебро в гривны и разослал милостыню по всей земле: «И мониста великая золотая бабы своей и матери своей, все полья…» Он же возложил на наместную икону Богородицы монисто золото с камением дорогим (1288 г.). В числе женских уборов монисто упоминается и в Москве в 1328 г., когда Иван Калита отказывает своей дочери Фетиньи «матери ее монисто ново, что есм сковал».

Верейский князь Михаил в 1486 г. тоже отказывает своей дочери «на манисте икона животворящего древа окована золотом с зерны с великими да тринадцать хрестцев золотых с великими зерны то и с иконами…».

Волоцкая княгиня Иулиания (1503 г.) отказывает своей внуке Овдотье из дочернина приданого «манисто большое золото… Да манисто на гайтане: четыре кресты золоты, да четыре иконы золоты, да три кресты камены с золотом, да восемь пронизок золотых…».

Около того же времени первовенчанный московский князь, внук Ивана Васильевича, Димитрий (ск. в 1509 г.) в своей духовной обозначает хранящиеся в его казне: «Манисто золото леска… (лесенка, четки – лесенки) да манисто со кресты и иконы и прониски…»