Древняя Русь: наследие в слове. Добро и Зло

Славянские языки по-разному распорядились нерасчлененным смыслом древнего слова. У южных и западных славян это — ‘ожидание’ у русских — ‘предположение’: русское диалектное чаяти ‘предполагать’, сокращенная форма я чай, чать ‘вероятно’ — полагаю, предполагаю. Надежда тут сопряжена с состоянием терпеливого ожидания. В различных редакциях древнерусского перевода «Александрии» три глагола безразлично чередуются в зависимости от оттенка смысла в конкретном тексте: жьдати — тьрпѣти — чаяти. Терпеливо ждать — и значит чаять. В старославянских текстах только жьдати= чаяти, что совпадает с варьированием в переводах «Пандект Никона» и других текстов (в русском ожидати или надежа — в болгарском чаяти). Феодосий Печерский, многое заимствовавший из восточноболгарских книжных текстов, в своих поучениях братии использует только глагол чаяти.

В текстах ХІ–ХІІ вв. чаяти можно «обѣта святаго», «от тѣла разлучения», «от Бога милости», «жизни вѣчныя», «мьзду от Бога», а также «живота» или «смерти». Выражения: «И не чаю собѣ живота» (Ипат. лет., 337), «чаяше на ся ненавистии от язык» (от покоренных народов) (Флавий, 226) и подобные им описывают момент ожидания, не всегда окрашенного настроением надежды. Более того, это скорее отчаяние от неожидаемого события. В «Киево-Печерском патерике» часты выражения вроде «къ отчаанию хотя его привести» (162), «но обаче не отчай живота своего» (85), «в нечаание себе въвръгъ» (119) и даже прямое указание на отсутствие всякой надежды в выражениях типа «отчаавшися своея надежа, раны тяжкы възлагаеть» (146); ср.: «от мене же надежда почающе величество мужества» (Александрия, с. 47).

В переводных текстах этому глаголу соответствуют греческие προσδέχομαι ‘ожидать, выжидать’, προσδοκάω ‘ожидать’, εκδέχομαι ‘ждать, выжидать’, а также υπονοέω ‘предполагать, догадываться’; отсутствие надежды, основной смысл греч. απόγνοια ‘отчаяние’, передается глаголом отчаяти(ся). О надежде речь нигде не идет.

«Отъ нихъ испытание же и суда чаяти» (Ефр. кормч., с. 258), «Каки чести принесеши ты къ своимъ родителемъ, такыхъ и ты чаи от своихъ дѣтии на старость» (Пчела, с. 221) — всюду в таких случаях говорится о том, чего следует ожидать. «Съмьртьное чаяние» — ожидание смерти (Ефр. кормч., с. 232), «нечаемыя скърби» — неожиданные беды (с. 109 — αδοκήτοις). В различных вариантах перевода одного и того же текста можно встретить «присно съмрьти чай чловѣчьскы» — «присно ожыдая чловѣчьскую смрть» (изречения Нила) для греч. προσδέχου. «Не чай зла», в соответствии с греч. μηδεν υπονόει, в переводе «Пчелы» (53) буквально значит «не предполагай».

В более поздних древнерусских поучениях намечалось естественное расхождение. Заимствованное, а следовательно, стилистически высокое слово чаяти служит для выражения ожидаемых благ от Бога («чаяти суда страшнаго», «чаяние и спасение»), а жьдати по смыслу более мирское, этот глагол выражает «чаяние», обращенное к человеку, и в переводах с XII в. последовательно заменяет слово чаяти. По исконному смыслу, слова с корнями -жьд-/-жид- выражают модальность более решительную; в сущности, это значит ‘желать, жаждать, пребывать в нетерпении’, поскольку представление о «терпении» связано со смыслом глагола цепенеть (от страха), тогда как глагол жьдати восходит к тому же корню, что и годити. Никто не желает по-годить в жажде личного по-желания. В «Правде русской» постоянно используется глагол жьдати: «истьцю жьдати прока» — всего лишь надеяться, но с высокой степенью вероятности получить и все остальное, еще не полученное. Когда летописец повторяет, что войско «жда по себе погони», он тоже говорит о предположении, а не о факте.

Но то, чего страстно желаешь, имеет обыкновение приходить не-въз-на-чай, можно сказать — не-чая-нно, то есть не-о-жид-ан-но, когда ты уже от-чая-лся, за-жд-авшись.

Как можно судить по древнерусским текстам, глагол чаяти совмещал в себе два основных значения: предположение и ожидание. Соединенность двух этих значений и привела впоследствии к размежеванию смысла в различных славянских языках, но сама возможность подобного совмещения показывает, что слово чаяние, как всякое заимствованное культурой имя, есть символ. То, что это так, видно по художественным текстам. Например, в «Задонщине» конца XIV в. «лисици чясто брешуть, чають побѣду на поганыхъ» — не очень ясно, твердо ли ожидают или просто надеются на поражение Мамаева полчища. В «Слове о полку Игореве» те же «лисици» просто «брешуть на чрьленыя щиты», без всякой надежды на поживу.

У протопопа Аввакума глагол надѣятися встречается редко, обычно в цитатах; основным у него является слово чаяти (чаялъ, чая и др.). По-видимому, идея «ожидания» преобладает в сознании простого человека; он не смеет ни на что надеяться — только уповать на волю Божью.