Древняя Русь: наследие в слове. Добро и Зло

Средневековый словарь-толковник вынужден уже объяснять значение литературного слова, особенно в непривычной его форме: «Начаяхъ — надѣяхся» (Ковтун 1963, с. 426, также 222, 244).

Но и упъвание — та же ‘надежда’.

В русском переводе «Пандектов Никона» слова надѣятися, надежа соответствуют болгарским уповати, упование; в древнерусском переводе «Пчелы», напротив, упование при болгарском надежда соответствуют греч. ελπις ‘ожидание, надежда’ (выраженные с некоторым опасением).

Упование — опора в доверии, упование обращено к высокому, к покровителю, чаще всего к Богу. «Упование на Бога» — самое расхожее выражение во всех древнерусских поучениях, в переводных апокрифах вообще — устойчивый оборот речи, сохранившийся до сих пор. Упование, как и чаяние, — слово высокого стиля, но имеет оттенок другой модальности. Это уже абсолютная форма, здесь нет и следа опасений, что чаемое минует нас. Упование — и поддержка, и помощь в духовном деле, в движении душевного чувства, связанное, между прочим, с полным отречением от собственной воли в ситуации безнадежной: когда вверяешь другому все, вплоть до жизни, ни на что уже не надеясь и ничего не ожидая.

В отличие от двух предыдущих слов, слово надежда (русская форма надёжа) выражает одновременно и надежду, и того, на кого надеются.

С одной стороны, конечно, жив человек «не упъваниемь, нъ вештию», — как сказано в древнейшей новгородской рукописи начала XI веке (Путятина минея), то есть реальностью жизненных усилий, и «на имѣния уповати, а не на Божия упования надѣятися» (Псковская лет. под 1471 г.); с другой стороны (и это тоже понятно), «вѣрою и надежею къ Богу въсклоняяся, якоже паче не имѣти упования неимѣниемь» (Успен. сб., с. 49а, 22). Упование — высшая степень надежды, соединенная с верою. Это поддержка в доверии.

Многие косвенные данные, вплоть до звучания, показывают, что слово сразу же вошло в обиход. В частности, написание упъвание во всех древнерусских рукописях с начала XI в. передается как упование, с буквой о вместо ъ в «слабой» позиции, хотя прояснение даже «сильных» редуцированных звуков происходило веком позже. Изменение в звучании заимствованного слова всегда является признаком его обрусения.

Сравнив варианты слов, употребленных при переводе одного и того же текста, убедимся в модальных градациях, словесно выражающих чувство доверия. Например, в переводе «Слова Мефодия Патарского»: «Не повиненъ сый сицевымъ мукам, ихже ради уповаю избавленъ быти вѣчных мукъ» (143). В соответствии с распределением семантико-стилистических оттенков, «русским» является основной текст, тогда как более «слабые» выражения либо вторичны (переосмысление устаревшего слова), либо относятся к другим редакциям текста. Возможны варианты словоупотребления: уповаю — надѣюсь — желаю (то есть чаю); таково движение личного чувства от беспредельной доверчивости через сосредоточенность надежды к полному самомнению.

Сравнение с вариантами, избранными при переводе греческих текстов, обнаруживает и более высокие степени дерзости: θαρσέω ‘отваживаться, смело полагаться’ передается глаголами упъвати, надѣяти, дръзати, ελπίζω ‘полагать, рассчитывать’ — глаголами упъватися и надѣятися, а έλπις ‘надежда’ как опасение и боязнь — словами упъвание и надежда — в переводе Апостола (Ягич, с. 86, также 67).

Только слово надежа в этом ряду является исконным и безусловно восточнославянским словом. Его смысл охватывает значения всех ему однозначных, но по той же причине слово надежда (хотя и в церковном произношении) стало общеродовым в литературном русском языке.

Корень в слове тот же, что в слове одеж(д)а: *na-děd-j= / *o-děd-j= от глагола dějati ‘касаться, осенить’. Одно — одето, другое — надето; одеваешься сам, на-девают на-сильно. Одежда касается тела, надежда — души. «Касается», осветляя, но и скрывая, уходя как бы в тайну, недоступную взгляду и разуму. Телесное и идеальное разведены, но в сущности это одно и то же — данное в действии, в деянии, в действительности как о т ношение к тому, что станет прикрытием, что на-девается, как бы «насаживаясь» на основу жизни, создавая мерцающий проблеск не очень надежных желаний. При этом имя надежа/надежда древнее своего глагола, потому что глагол надѣятися восходит к форме надѣя, которая возникла позже исходного имени и по его образцу (ЭССЯ, вып. 21). В южно- и восточнославянских языках надежда всегда и значит ‘надежда’, точно соответствуя греческому έλπις и латинскому spes.