Двойной бренди, я сегодня гуляю

— Лика, тебе уже хватит, — Патрик подёргал её за юбку. Он говорил ещё что-то, пытаясь её вразумлять, но поскольку сам был под воздействием фой-ири, ничего особо вразумительного не выходило. Лика оторвала руку от стола, пошатываясь, выпрямилась, издевательски послала Майе воздушный поцелуй и залпом осушила бокал. Ей сделалось весело; огромная темнокожая Майя, сидевшая между двумя крошечными барнардцами, обиженно поджала губы и тронула локоть соседа справа от неё — черноволосого, как Дафия, худощавого профессора с эмблемой фаарского университета на жилете, и тот, поняв её без слов, схватил бутылку и налил ей новую порцию. Сжав в руке бокал с переливающейся через края пеной, Майя поднялась во весь свой баскетбольный рост, отпихнула ногой стул и принялась басом декламировать из Эмили Дикинсон.

Началось всеобщее веселье. Барнардцы поняли только то, что их гости, следуя какому-то своему обычаю, читают стихи, и с энтузиазмом присоединились к декламации, хотя никто из землян не разбирал ни единой фразы на их языке — земной слух воспринимал лишь придыхания с рваным ритмом. Лике было жарко; воздух светлыми волнами плавился в глазах. Ей срочно было надо в туалет. Отодвинув Патрика, глянувшего на неё осоловелыми глазами, она выбралась из-за стола.

Расстояние до двери показалось ей бесконечным, а коридор оглушил тишиной. Освещение в фойе было пригашено — рабочий день давно окончился. Не без усилий переставляя ноги — цветные изразцовые плиты пола вели себя чудно, прикидываясь крутой лестницей, ведущей вниз, — Лика добрела до нужной двери. Похоже, напиток обладал ещё и мочегонным действием. За всё время конгресса она так и не поняла, женский ли это туалет и раздельные ли уборные у барнардцев. К счастью, там никого не было, и кабинки плотно затворялись. Испытав неимоверное облегчение, она одёрнула на себе одежду, выбралась из кабинки и ополоснула лицо холодной водой. Украшение из бус свалилось с её головы в раковину, она машинально подобрала его и сунула в карман. В зеркале кто-то чужой с распущенными светлыми волосами пялился на неё из космической дали. Встряхнувшись и усилием воли вырвавшись из липкого сияния, она переступила порог и снова оказалась в фойе.

Она замерла, пытаясь вспомнить дорогу обратно в банкетный зал, и тут почувствовала, что в фойе она не одна. В тусклом розоватом свете лампы она различила маленькую фигурку в шортах и пилотке, стоящую у стены.

— Как вы себя чувствуете? — спросил барнардец по-английски, и она поняла, что это Лаи.

— Странно, — честно призналась она. — У нас такой напиток никто бы не разрешил производить.

— Это с непривычки, — дружелюбно сказал Лаи. — Не думаю, что он вреднее вашего коньяка.

Он шагнул к ней и подхватил её под локоть.

— Выйдем в сад? — предложил он. — На воздухе вам станет легче.

Почти ничего не соображая, Лика последовала за ним. Они спустились в лифте на первый этаж и вышли через стеклянные двери. Над университетским парком уже сгустилась тьма; в листве деревьев горели розовые шары фонарей. Здешние ночи были совсем не холодные — лишь от пруда поднималась еле заметная свежесть. Лика слышала, как хрустит под сапогами Лаи влажный гравий дорожки. Гул большого города сюда почти не долетал; во мраке пищали какие-то мелкие животные — то ли птицы, то ли цикады.

— Вы дразнили эту женщину, — вдруг сказал Лаи. — Зачем?

— Она дура, — сердито отозвалась Лика. — Дура и паразитка.

— Она старая, — укоризненно возразил Лаи. — Не стоило.

— Наши старики, в отличие от ваших, доживают до состояния, которое называется "маразм".

— Всё равно не стоило, — он показал в сторону беседки под завесой из плюща, в которой неярко светился фонарь. — Посидим немного здесь.

Выпустив её руку, он приподнял плющ и проскользнул внутрь. Лика вошла следом за ним и опустилась на скамью. Лаи сел рядом с ней.

— Вы улетаете послезавтра? — спросил он. Лика не сразу поняла, о чём он спрашивает; перебрав в затуманенном фой-ири мозгу дни барнардского календаря, она проговорила:

— Да, по-моему.

— Послезавтра... — с мягкой грустью проговорил он, а затем бросил на неё быстрый взгляд своих подведённых чёрных глаз. — Я другие стихи Киплинга больше люблю, не эти.

— Вы знаете Киплинга? — от потрясения у Лики перехватило дыхание. Лаи откинулся назад на скамье и отчётливо, почти без акцента прочёл:

- О, Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут,

Пока не предстанут Небо с Землей на Страшный господень суд.

Но нет Востока, и Запада нет, что племя, родина, род,

Если сильный с сильным лицом к лицу у края земли встает?

— Я даже переводить это пытался, — смущённо добавил он, — только у нас ритмы совсем неподходящие. У нас ведь даже нет согласных и гласных, только выдохи и модуляции...