Эдди Рознер: шмаляем джаз, холера ясна!

Нина Бродская:

Честно говоря, меня эти животные тоже не устраивали, и я выполнила просьбу Таль. Надо было видеть, как потом Эдди Игнатьевич с директором оркестра Майстровым шли в сторону нашего номера. Впереди, размахивая руками, важно и хмуро поспешал Рознер, за ним – руки за спину, шаркая большими, не по размеру башмаками и едва успевая за шефом, ковылял директор. Вместе они смотрелись эксцентрично: один – невысокого роста, аккуратный, с гордо поднятой головой, другой – высокий, но согбенный, в поношенном шерстяном пиджаке. Тяжелые ботинки директора противно скрипели. Казалось, что Майстровой с огромным усилием преодолевает земную гравитацию и, едва оторвав башмак от пола, волочет его за собой.

– В чём дэлё, слядкая моя Салли? – нежно спросил Рознер, в глазах которого появились проблески нечаянной радости и надежды. Он весь сиял от счастья, ведь Салли наконец-то обратилась к нему.

– Эдди Игнатьевич! – томно произнесла Салли. – Здесь клопы!

Рознер подошел поближе к стене и стал вглядываться в останки когда-то раздавленного паразита. Затем обратился к Майстровому:

– Григорий Наумович, что это такое?

Майстровой слушал внимательно, но с явным желанием не забивать себе голову лишней информацией. За годы работы с Рознером директор хорошо изучил характер «царя», на его долю и так хватало всяких дел, а тут вообще какая-то ерунда.

Сутулость директора уравнивала его с Рознером в габаритах. Он был уже немолод, сильно облысел, и лишь незначительная часть его седых волос на затылке свисала вниз странными тонкими прядями. На кончике большого носа, едва держась, болтались тяжёлые очки, с которыми Майстровой не расставался. Маленькие глазки виднелись по-над толстыми линзами. – Григорий Наумович! Вы меня слышите, холера ясна? Что ми будем делать с Салли?

Григорий Наумович молчал, видимо, соображая, что ответить, и в конце концов произнес:

– Са…лли Бор…ысовна! У… меня для в…ас есть один совет: купите себе фр…анцузский пу…льве…ризатор!

После этих слов у Салли чуть не случился обморок, Рознер закричал на директора, а директор посоветовал сменить номер.

«Бабелевский персонаж» Майстровой не был ни тугодумом, ни увальнем, каким казался на первый взгляд. Более того, едкие реплики, которые он порой произносил, отличались особым юмором и сарказмом. Когда Салли попросила Рознера повысить концертную ставку, шеф посоветовал певице поговорить с Майстровым. Григорий Наумович по опыту знал, что тарификация артиста – дело сложное, особенно в Москве, где приходилось тратить уйму времени на зачастую бесплодную беготню по чиновничьим коридорам. Салли сослалась на опыт Прибалтики и своего отца, директора Вильнюсского эстрадного оркестра. Тогда Майстровой спросил Салли:

– Са…лли Бор…исовна, а п…очему в…аш отец не сд…елал в…ам э…ту ста…вку? – И не дослушав объяснения певицы, добавил: – Я не зна…ю, что в…ы дума…ете, а у меня св…оё м…нение имеется на э…тот с…чёт. Са…лли Бори…совна! В…аш от…ец пр…осто М.З.Д.