Эдди Рознер: шмаляем джаз, холера ясна!

Владимир Гилевич:

О том, что можно устроиться на работу к Рознеру, я узнал от Гарри Гриневича. Он собирался уходить из оркестра и посоветовал обратиться от его имени. У Рознера на Озерковской был смотр, кастинг, так сказать. Я приехал в Москву к Коле Никитскому (Николай Никитский – известный эстрадный певец и киноактер). Но что-то у него не сложилось, затянулось с ансамблем, возникли трудности с Москонцертом. В итоге получилось весьма забавно: Гриневич ушел от Рознера, к Рознеру пришел я. Потом Гриневич ушел от Кобзона, я пришел к Кобзону. Иногда путались, спрашивали, кто выступал – Гриневич или Гилевич?

Росконцерт был единственной организацией, в которую разрешалось принимать людей без московской прописки. Рознер сказал мне: «Будешь жить, Володенька, у меня. В моем кабинете. Днем я буду писать музыку, а ночью ты будешь там спать».

Некоторое время спустя я занял одноместный гостиничный номер: в высотке на Котельничской набережной с левой стороны была небольшая гостиница от Министерства культуры. Платили суточные – 2 рубля 60 копеек. Это было даже удобно. Однако сколько ни старались Рознер и директора оркестра сделать мне прописку в столице, ничего не получалось. Однажды Олег Милявский временно прописал меня у своего дядьки в подмосковной Истре, но такой вариант только усложнил ситуацию.

Уже в 1970 году Таня Покрасс, дочь композитора и певица Москонцерта, собиралась по делу заехать на дачу к Хренниковым. За компанию она взяла меня с собой. Клара Арнольдовна, супруга Тихона Николаевича, просила привезти старинный абажур. Таня говорит ей: помогите Володе, столько лет мучается, никак не удается сделать ему прописку. Он все время без кола без двора. И Клара Арнольдовна сделала мне прописку в течение недели. Все-таки ее супруг был депутат и глава Союза композиторов. В паспортном столе выдали справку, согласно которой мне разрешалось вступить в любой кооператив города Москвы. С примечанием: прописка будет произведена по предъявлении ордера. Так нежданно-негаданно одним махом я две проблемы решил. Во-первых, в кооператив невозможно было устроиться. Во-вторых, тогда были недорогие квартиры. Я накопил две тысячи рублей. Вообще у меня были с Рознером достаточно доверительные отношения. Если на гастролях в каком-то клубе тесно, он звал к себе – что ты, мол, там со всеми оркестрантами гримироваться будешь.

Рознер – страстный рассказчик. Очень любил рассказывать байки, тем более в хорошей компании. Актерски делал это потрясающе, показывал в лицах, копируя жесты и голоса. Например, такой анекдот про Гофмана. Павел Гофман жил в Ленинграде. Жена его очень ревновала. Особенно во время поездок в Москву, где у него была масса знакомых. Вот приезжает Гофман в очередной раз в Москву вместе с сыном. В гостинице достает записную книжку и начинает звонить.

– Валю можно? Как? Валю! Что, уже не живет здесь? Давно? Жалко. Ну, ладно, извините.

Потом набирает другой номер.

– Катю можно? Ой, Катюшенька, мы на гастролях здесь, как ты живешь, это Павел Гофман! Давай встретимся… Вышла замуж? Хм. Зачем тебе это нужно было? Любишь его? А, понятно. Ну, ладно, извини.

И так далее. Куда ни позвонит, ничего не получается. Наконец, Гофман бросает трубку и говорит сыну: «А твоя мама думает, что это так просто!» <…> В оркестре было много ветеранов, «пергюнтов», как говорили. Того неудобно уволить, этого неудобно уволить. Но Рознер дорожил и молодежью. Трубача Володю Избойникова призвали в армию. «Царь» поехал со мной на машине прямо в часть – вызволять его.

Рознер любил «подавать» солистов. Выводить их на поклон, пока не смолкли аплодисменты, для того чтобы певица или певец могли спеть еще одну вещь. Однажды он поспорил со мной: «Я знаю, как лучше подать!» Вышел объявлять, а аплодисменты уже закончились. Артистка выглянула и сразу же вернулась в кулисы. Остался Рознер с протянутой рукой стоять, да так растерялся, что даже отчество мое забыл:

– Владимир Спиридонович!

Я отвечаю:

– Да, Эдди Эдмундович!