Экономика чувств. Русская литература эпохи Николая I (Политическая экономия и литература)

Гоголь не просто приглашает русских читателей отведать украинского гостеприимства – гостеприимство само входит в соприкосновение с пугающе похожими «иными». Начиная с приема соседей и нечисти у себя в доме и заканчивая обменом услугами и чужеземными товарами, рассказы Гоголя показывают устойчивое слияние разнообразных форм экономики дарения и экономики рынка. Возьмем повесть «Ночь перед Рождеством», открывающую второй том «Вечеров…». Сюжет начинается с «коляды», языческого ритуала гостеприимства, когда сельская молодежь ходит от дома к дому, распевая особые песни колядки, а хозяева награждают их «колбасой, хлебом или медным грошем» [Гоголь 1976а: 97]. Далее возникают новые, все более фантастичные виды обмена. Мешки с углем, в которых сидят поклонники Солохи, ошибочно принимаются за мешки с наколядованным добром, а козак проезжает верхом на черте до самого Санкт-Петербурга, где получает от царицы богатый дар: пару ее собственных черевичек, расшитых золотом, которые и привозит своей любимой девушке [Гоголь 1976а: 130–133]. Подарок Екатерины II козаку наряду с приглашением Панька, обращенным к русским читателям в предисловии к «Вечерам», ставит Украину в положение периферии, связанной с центром постоянным, взаимным, хотя и неравномерным, обменом дарами. Переход от колядок к царицыным черевичкам также является таинственным отголоском трансформации съедобных даров в несъедобные в предисловии Рудого Панька. В конце предисловия Панько просит читателей представить себе медовые соты, которые он им подаст, «чистые, как слеза, или хрусталь дорогой, что бывает в серьгах» [Гоголь 1976а: 10]. Медовые соты, слеза и хрустальные серьги обладают определенными визуальными характеристиками (прозрачность, блеск) и могут быть преподнесены как знак проявления высоких чувств, хотя по сути и по назначению они отличаются. Замалчивая эти различия, Панько обещает русским читателям аппетитные дары, которые при ближайшем рассмотрении грозят застрять в горле.

Повествовательное хлебосольство Гоголя с течением его писательской карьеры становилось все более тревожным. Эта перемена связана с его постепенным принятием на себя роли «русского» писателя, который желал не только говорить со своими русскими читателями, но даже для них. Повесть «Старосветские помещики» демонстрирует движение Гоголя в этом направлении, являясь в этом смысле точкой поворота между «Вечерами» и «Мертвыми душами». «Старосветские помещики» открывают первый том сборника «Миргород» (1835). На титульном листе «Миргорода» автор указывает, что эти повести следует считать продолжением «Вечеров». И все же вместо приветствия Рудого Панька Гоголь предлагает читателям эпиграфы, приписываемые прежним посетителям Миргорода. Первый из них – измененная цитата из «Географии Российской империи» (1831) российского статистика Е. Ф. Зябловского (1764–1846), где мы видим следующее описание промышленного и аграрного развития городка Миргорода: «Миргород нарочито невеликий при реке Хороле город. Имеет 1 канатную фабрику, 1 кирпичный завод, 4 водяных и 45 ветряных мельниц»[69]. Второй эпиграф – положительная оценка кухни данной местности, предположительно извлеченная из «записок одного путешественника»: «Хотя в Миргороде пекутся бублики из черного теста, но довольно вкусны» [Гоголь 19766: 5]. Аттестация путешественником местных бубликов вызывает в памяти перечисление Рудым Паньком угощений в «Вечерах», хотя и резко отличается отсутствием указаний на то, покупал ли сам путешественник эти угощения или их ему преподнесли. Пасечник описывает теплое украинское гостеприимство, ожидающее русских путников, эпиграфы же к «Миргороду» представляют этот регион Российской империи как уже включенный в ее состав (так сказать, «усвоенный»)[70].

«Старосветские помещики» превращают истории об этом «усвоении» в пригодный для продажи миф. Повествователь занимает позицию где-то между Рудым Паньком и путешественниками, высказывания которых взяты в качестве эпиграфов к «Миргороду». Во многом следуя Паньку, он ведет повествование от первого лица, заявляя о своей любви к этим местам и к людям, которых он будет описывать: «Я очень люблю скромную жизнь тех уединенных владетелей отдельных деревень, которых в Малороссии обыкновенно называют старосветскими» [Гоголь 19766:7]. В отличие от Панька, однако, повествователь представляет себя не как хозяина, готового принять гостей в Украине, но как человека, который сам когда-то был там частым гостем, но в будущем вряд ли сможет наезжать туда снова. Он оплакивает уход из жизни семейной пары, помещиков Афанасия Ивановича и Пульхерии Ивановны Товстогубов, часто принимавших его у себя в имении: