Эпоха нервозности. Германия от Бисмарка до Гитлера

В «Энергии» Оствальд сформулировал свой «энергетический императив»: «не транжирь энергию, применяй ее по делу». До требований вообще не совершать никаких превращений энергии Оствальд не дошел: его понимание «энергии», в которое входило и представление о жизненной энергии человека, препятствовало такой точке зрения. В каком-то смысле его трактовка энергии будила страхи перед ее потерей, как будто каждое действие в жизни человека оплачивается нарушением телесной энергии; вместе с тем, его учение настойчиво внушало мысль, что полноценная жизнь сама по себе означает высокий расход энергии. При случае он даже называл наслаждение, получаемое за счет затраты энергии, «героическим счастьем», а удовлетворение от экономии энергии, напротив – «куриным», или «филистерским», счастьем.

За своим собственным «энергетическим манометром» он наблюдал неустанно и полагал, что «сознательное и строгое применение энергетического императива» к его собственной жизни имело «самое благотворное воздействие». Своего лейпцигского коллегу, историка Карла Лампрехта, наделившего «возбудимость» высоким статусом эпохальной творческой силы, он критиковал за ошибочное понимание энергии: «Ученый-гуманитарий, он недооценивал неумолимость взаимодействий, обусловленных естественными законами, и полагал, что усилием воли может выжать из своего тела неограниченные количества энергии». И потому прожил всего 59 лет. Мысль, которую ему когда-то пытался привить отец – что воля делает возможным абсолютно все, Оствальд воспринимал теперь как трагическое заблуждение, виновное в его нервном истощении.

В естественных науках энергия как интегрирующий концепт какое-то время успешно конкурировала с атомизмом. Когда многолетний противник Оствальда, сторонник атомизма Людвиг Больцман, в 1906 году покончил с собой, то в одном из некрологов значилось, что он пошел на смерть от отчаяния, испугавшись наступления эры «энергетического варварства». Проложив мост между науками, перейдя от физики к психике человека, в научном мире Оствальд оказался в положении аутсайдера. Однако в обществе это принесло ему широкую славу, более чем его прежние химические исследования, за которые он в 1909 году получил Нобелевскую премию. Признавали его и в терапии нервной системы, хотя он вовсе не соответствовал новой тенденции делать ставку на активизацию воли (см. примеч. 130).

Когда Карл Хилти, швейцарский правовед и автор книги о неврастении, в 1899 году анализировал «господствующее настроение», с которым «сложный организм» «цивилизованного человечества, переходит в новое столетие», он усматривал в нем, прежде всего, «тоску по силе». Он полагал, что подобное состояние души нельзя объяснить с помощью основных философских и естественно-научных тенденций XIX века. Его причина – новое и глубокое ощущение слабости: «человеческий род, чувствуя себя слишком слабым», теперь ищет «силу любой ценой, как в политике, так и в искусстве и воспитании». Вольфганг Й. Моммзен считал империалистическую экспансию того времени «следствием бурных энергий в недрах европейских обществ», и можно было бы предполагать, что эти экономические, технические и милитаристские энергии будут передаваться и отдельному человеку, наделяя его стабильным ощущением собственной энергичности. Однако это было далеко не так. Энергия, эта новая абсолютная ценность, как писала «Die Zukunft» в 1903 году, была своего рода «идолом», источавшим психологическую неуверенность и демонтировавшим традиционные ценности (см. примеч. 103).

Тревоги на тему энергии уже давно бродили и в политических кругах. В 1906 году, после того как Бюлов прямо на заседании рейхстага упал в обморок и заставил всех усомниться в своей энергичности, Филипп Эйленбург писал ему, что кайзер усматривает в африканской политике Бюлова «некоторый недостаток энергии» и вообще напирает на тему «энергии». Историк Иоганн Халлер подозревал, что «осторожное предупреждение, которое слышится в этом письме», «способствовало внезапному, резкому и не вполне мотивированному припадку “энергичности”, который продемонстрировал впоследствии Бюлов, распустив Рейхстаг». Эйленбург уже давно прилагал усилия к тому, чтобы сделать более энергичными и Вильгельма II и всю германскую политику, причем вполне осознавал при этом невнятность понятия «энергия». В 1886 году он в разговоре с Гольштейном заметил, что, по его мнению, «лозунгом германской внутренней политики» могла бы стать «дружелюбная энергия». В 1899 году он с сожалением отмечал у кайзера «отзвук раскатистой энергии» и намекал ему, что его, «безусловно, современная сторона» «парализована слишком энергической манерой на публике» (см. примеч. 132). Вильгельм II всем своим поведением олицетворял убеждение, что энергия существует, прежде всего, в движении, т. е. в форме кинетической энергии. Этому соответствовала и витавшая в то время в воздухе очарованность «темпом».