Эпоха сериалов. Как шедевры малого экрана изменили наш мир

Тем, кто сомневается в истинной природе этой «совести», раз за разом демонстрируют пациента, которого пытается лечить подбитый Хаус. Это – страшное раздутое тело – именно тело, а не личность, – еле ворочающее распухшим языком, с которым происходят все более и более отталкивающие вещи (выпадает глаз, раздувается гортань, взрываются тестикулы). У него спутанная личная история, и симптомы его болезни раз от разу становятся все более абсурдными. Оказавшись в полном тупике, Хаус поручает своим подопечным: «Хорошо, проверьте, человек ли это». Это ключевой момент, потому что пациент именно что не человек, а безобразная масса, поднявшаяся, чтобы не выпустить Хауса обратно в жизнь. Это распухшее тело, вместе с убийцей-«совестью», и есть тот самый «Мориарти», которого нужно сбросить со скалы, чтобы остаться живым. Поэтому Хаус решается на крайнюю меру и на глазах у онемевшей команды убивает больного прямо на операционном столе. Пуля, выпадающая из руки пациента, – это ключ к выходу из галлюцинации, и одновременно она указывает на связь между двумя ипостасями Мориарти, убийцей и убитым.

Если в случае Эмбер и убийцы-совести фигура главного врага помещается в тело – пусть даже воображаемое – конкретного человека, то в финале сериала, когда происходит главный «рейхенбах» Хауса, Мориарти как такового нет, однако его черты и функции растворены в обстоятельствах и людях, окружающих героя. Все, кто принимают участие в судьбе Хауса, в некоторой степени «Мориарти» – Форман, Уилсон, последний пациент, призраки, являющиеся герою в финальной сцене, наконец, обстоятельства, подталкивающие его если не к фактическому, то к мнимому самоубийству. Эта тема проступает все более отчетливо, пока наконец не проговаривается в видении голосом Кемерон. Лежа рядом с Хаусом на полу горящего дома, она убеждает его «забыть обо всем и заснуть». Таким образом, Хаус сам несет в себе черты Мориарти, саморазрушительно отрезая все возможности к штатному выходу из сложившейся ситуации. Впрочем, несмотря на то что им двигают отчаяние и суицидальные мысли, идея сфальсифицировать свою гибель – как раз рассудочное решение, восходящее к его литературному предку, Шерлоку Холмсу. И именно эта связь говорит нам о том, что Мориарти побежден – люди одурачены, а обстоятельства преодолены.

Так был ли…?

В предисловии к роману «Семипроцентный раствор» Уотсон, пролистывая свои записки о Холмсе («Последнее дело Холмса» и «Пустой дом»), поражается, насколько ему, Уотсону, «не хватило тогда тонкости в повествовании. Внимательный читатель не может не обратить внимание на мои подчеркнутые – и голословные – старания убедить его, что все рассказанное "чистая правда". А что сказать о театральной приподнятости прозы, в чем сказываются скорее вкусы Холмса, чем мои?»³⁰

Эту реплику можно вложить в уста не только героям этого романа, но и большинству интерпретаторов канона, стремящихся объяснить все странности и нестыковки «рейхенбаха». Если вся история противостояния Холмса и Мориарти – это вымысел Уотсона, то кем тогда был Мориарти? И тут Мейер, автор «Семипроцентного раствора», очень точно обозначает, откуда появился этот персонаж – из сознания самого Холмса, как проекция детской травмы, во много раз усиленная наркотиками:

Я слушал сбивчивое повествование с растущим чувством тревоги, хотя прилагал все усилия, дабы оно не стало заметно. Я никогда еще не видел Холмса в такой растерянности, и с первого взгляда было видно, что он отнюдь не разыгрывает меня. Он говорил с ужасающей серьезностью, хотя владевший им страх порой лишал повествование связности. Ни одно человеческое существо не могло бы взять на себя такое количество злых деяний, которые Холмс приписывал профессору. Невольно на ум мне пришло воспоминание о заклятых врагах, с которыми боролся Дон-Кихот.