Эстетика слова и язык писателя

Для Б. А. Ларина план выражения составлял всегда единое целое с планом содержания. Как лингвист, особенно много и плодотворно занимавшийся значением слова и историей смысловых изменений в языке, он и в языке художественной литературы соотносил все его конкретные элементы (в том числе, конечно, и значение отдельных слов) с тем смысловым целым, содержанием, идеями, которые за ними стоят и по отношению к которым они выполняют свою роль. Среди филологов 1920-х годов Б. А. Ларин с этой точки зрения не был одинок: по методологическим позициям он был близок к таким видным ученым, как В. В. Виноградов и В. М. Жирмунский, у которых общее с ним — постоянный интерес к единству, образуемому формой и содержанием; с опоязовцамн же его роднит высокое совершенство анализа языковых средств. Но не менее важно уяснить себе и то, что отличало индивидуальность Б. А. Ларина как исследователя языка художественной литературы, что составляло основное направление его исканий.

Надо подчеркнуть и следующее: Ларин занимался не теорией литературы и не теорией литературных жанров, а стилистикой как частью поэтики, то есть языком художественной литературы как ее специфической принадлежностью, отличающей ее и от других искусств (несловесных) и от обычного, «общего» языка — языка, на котором говорят и пишут все. Именно язык художественной литературы был для Ларина исключительным предметом внимания, начиная с первой же его общетеоретической работы в этой области — статьи «О разновидностях художественной речи». Здесь он сразу решительно отверг как попытки иных теоретиков стиля отождествить художественную речь с «обычным» языком, так и тенденции других филологов — объявить художественную речь своего рода «диалектом» языка национального и даже противопоставить ее последнему в качестве некой особой, специфически замкнутой в себе системы, якобы даже имеющей право быть непонятной для непосвященных, быть «заумной». Специфике художественной речи в понимании Ларина нисколько не противоречила — при всех ее отличиях — кровная связь с «обычным», общим для всех языком.

Неприемлемыми для Ларина были также формалистическое представление об искусстве (следовательно, и о художественной речи) как о «приеме», мнение, «что в искусстве все предназначено, как в кустарном производстве» (это его полемическая формулировка), и афоризм-парадокс В. Шкловского: «Я знаю, как сделан автомобиль, я знаю, как сделан Дон Кихот». На этот афоризм Ларин возразил: «Как однажды сделано литературное произведение — мы никогда не узнаем, но можно тут играть догадками. А вот почему и как оно действует, значит что-то для нас, — это можно исследовать» (с. 49)[2].

В той же статье Ларин выдвинул важнейшее для теории стиля понятие контекста как нормы, то есть такой нормы, которая складывается в литературном произведении по мере того, как развертываются высказывания автора или его персонажей, и которая отличает его от других произведений или же чем-то напоминает о них. На фоне этой нормы выступают те или иные отклонения от нее самой, тоже составляющие важную черту общего своеобразия. Носителями этого своеобразия постоянно являются те «комбинаторные приращения» смысла, его «обертоны», которые «образуются из взаимодейственной совокупности слов» (с. 36); они могут возникать «и в пределах одной фразы и, кроме того, из сочетания периодов — в пределах главы (когда дело касается повествовательной формы. — А. Ф.); далее, есть оттенки, возникающие только из законченного литературного целого» (с. 36).

Итак — полное движения сложное взаимодействие целого, складывающегося, конечно, не сразу, развертывающегося перед читателем постепенно, и отдельных моментов в этом целом, важных для него и полноценно воспринимаемых то на фоне всего этого единства, то на фоне меньших его отрезков. В той же статье Лариным предложена еще одна важная для его концепции стиля категория — «эстетическое значение слова», при котором «не дана сполна смысловая ценность слов, а только обозначены пределы разного в каждом случае ассоциативного развертывания смысла данной речи», а слово является «намеком включенных мыслей, эмоций, волений» (с. 34). Иначе говоря, эстетическое значение слова — это глубина смысла, который слово приобретает в составе языка целого литературного произведения, где оно может выступать в разных, но соотносительных друг с другом контекстах, по-разному освещающих его. Подходя к концу статьи «О разновидностях художественной речи», в четвертой главе Ларин настойчиво подчеркивал, что смысловая сторона художественной речи — определяющая: «Мое искомое — смысловой коэффициент художественной речи» (с. 47).