Эстонцы в Пермском крае: очерки истории и этнографии

Дорогой Климент Ефремович, я вас очень, очень прошу, если можно, то пересмотреть дела Николая Петровича и Василия Петровича Кестер. В чем заключается их обвинение, и справедливо ли оно, и долго ли еще они не придут домой? Только бы знать правду!

Еще раз прошу извинить меня и не отказать в моей просьбе. Желаем Вам все здоровья и многих лет жизни!

До свидания!

Кестер Л. Н.»⁵⁶.

Жительница спецпоселка Верх-Добрянка, населенного финнами и эстонцами, в 1955 г. вспоминала: «Должна сказать, что в 1937–1938 гг. на поселке Верх-Добрянка были арестованы почти все взрослые мужчины из числа трудпоселенцев, в том числе мой престарелый отец, Никорев Семен Яковлевич, и мой муж, Местиляйнен Иван Андреевич, но за что арестовали их, я также ничего не знаю, и о судьбе их мне ничего не известно»⁵⁷. Большинство арестованных эстонцев обвинялось в причастности к эстонской разведке. Так, в обвинительном заключении Кангур Ивана Густавовича было написано: «…являлся агентом эстонской разведки. Проводил шпионско-повстанческую и диверсионную деятельность. Организовал повстанческое подразделение в числе 6 человек и готовился к вооруженному восстанию против соввласти»⁵⁸.

Об аресте родителей-эстонцев, живших на хуторе в Сивинском районе, рассказывала Шадрина Алвина Югановна: «Я родилась в Пермской области в Сивинском районе. Жили мы там на хуторе. Семья – папа, мама, нас было семь человек детей, но старший-то от нас уже отошел. Папу посадили в октябре 37-го года. У нас как-то ничего не отобрали. В 38-м посадили маму. Тут приехали на лошадях, все на свете увезли и нас выкидали в лог. Перед домом недалеко ложок был небольшой. Мы все ревели, кто за лошадь поймался, кто за что. Нас выгнали, а милиция-то взяла и рамы выбила у дома-то. Рамы выбиты, а мы один другого меньше – кто нам рамы-то будет делать? Старшей сестре – 14, мне не было 12, а там все меньше. Куда деваться? Снег пошел. А у мамы брат был на хуторе неподалеку, его тоже посадили, и там два парня остались, Степан да Иван. Мы пошли туда. Там печка у них большая, так мы и жили. Сестры кто по нянькам, кто в прислуги, кто, сколько могли шевелиться, все в работе были: и пряли, и шили, и вязали, шерсть, все делали, себе носки вязали, потому что купить не на что. А потом у нас всю шерсть увезли. Ограбили, все увезли, ничего не осталось. Мама когда пришла из тюрьмы, то корову отдали обратно. Сколь им было хлопот-то с этой коровой.

– А маму за что у вас посадили?

– Не знаю. Мы до сих пор не знаем. И у ней мы не знаем, какая статья-то, у папы – 58-я. В Сиве я была, всякая пакость там про нее написана, так неправда ничего, такого сроду не было. А унижение какое было! Мы там ходили в школу, в Сиве-то у себя. Все ребята учатся в школе, за партами сидят (а раньше все в лаптях ходили, грязи-то сколько), все ребята учатся, а директор школы придет, нас из-за парт вытаскивает, старшую сестру и меня, и говорит: «А эти все равно дураки, нечего их и учить, пусть пол скоблят да моют». Я поменьше была, пол скоблила, ведрами грязь выносила, сколько-то мыла. И сюда приехала, открыли здесь курсы медсестер в горздравотделе (скоросрочные – как перевязать, шину наложить), все девчушки закончили, всех куда-то на фронт отправили, а меня – нет. Потом только до меня дошло: вот ведь из-за чего, отец-то. Вот такая жизнь. Как ее вспомянешь, чем? А век-то прожит. А в войну-то! Холодные, голодные, кому-то родители что-то где-то сунут, а уж тут-то, у мамы-то, сколько! Брат младший, маленький, все пахал и боронил, все пахал и боронил. Из-под плуга не видать, а он боронит и пашет. А еще называли «кулацкие дочери». А какие мы кулаки-то были? В месяц раз вытрясут матрасник, солому вытрясут, свежей набьют, мы там и спали, сверху ночью накроют нас, когда родители-то были, а потом не стало. Все у нас забрали, все, все, последний весь хлеб, что было – все. Папа у нас никогда не пил, я не видывала.

Папку-то повезли… Их было двое, говорили, там соседи навстречу попадали, а к нам-то приходило человека три. А милиция – не люди были, а собаки. Ну ладно, я согласна, родители там. А мы откуда что знали? Ничего мы не знали. Мы-то при чем? Нас-то за что в лог выкидывать да рамы в доме выбивать? Подумали бы, где ребята-то должны жить? Они навредили что-то там, а что мы вредили-то? До меня это никак не доходит. И приходили все взрослые люди, у всех, наверное, дети. Никакой жалости, что ли, я никак понять не могу… Сапогами залезли, рамы выбили, а окон-то было сколько… Все повыбили, собрались и ушли…

– У вас папу арестовали по 58-й статье, а конкретно за что, не знаете?