Эвакуация. 1941—1942 гг.

Макартур гитлеровской Германии отнюдь не симпатизировал, тем более не симпатизировал Советскому Союзу, но это был весьма компетентный знаток военной стратегии. Тогда, когда он высказался о вторжении вермахта в СССР, он еще не мог ничего знать о сверхсекретной гитлеровской директиве № 21 «Барбаросса» и лишь наблюдал профессиональным взглядом результаты ее выполнения, но, как видите, прекрасно понимал, что дело тут не в болезненной подозрительности Сталина, не в просчетах советского Генштаба или в недальновидности командира танковой роты, не ко времени распорядившегося законсервировать танковые пулеметы. Он оценил высокий класс стратегического мышления, который продемонстрировало военно-политическое руководство рейха, а также четкость работы командного состава и рядовых солдат вермахта.

Как же задумывался этот «гроссмейстерский» дебют, едва не обернувшийся позорным «матом» не только для «сталинизма», но и для тысячелетней России?

Данные «недостаточно достоверны»?

Началось, естественно, с основательного изучения противника: каким вооружением он располагает, как оно рассредоточено? Каковы мощности военно-промышленных предприятий страны, с которой предстоит воевать? Что представляют собой вооруженные силы противника, насколько хорошо они подготовлены профессионально? На чем держится их боеспособность? Каков их моральный дух? Каковы имеются в стране резервы и армии, и военной промышленности? И так далее – все ведь имеет значение в такой ситуации.

Данные об СССР собирались главными немецкими штабами из разных источников (разведка, дипломатические службы, открытая печать), интегрировались, анализировались, взвешивались, сопоставлялись с собственными ресурсами и возможностями. Следы такой работы постоянно отражаются в оперативном дневнике Гальдера: «Размещение русской военной промышленности: 32 % – на Украине; 28 % (в особенности авиапромышленность) – в районе Москвы и Горького; 16 % – в районе Ленинграда; остальное – на Урале и Дальнем Востоке» (17 декабря 1940 года); «В России имеется 600–800 тыс. рабочих-подростков в ремесленных, железнодорожных и фабрично-заводских училищах (с 14 лет). Похожи на кадетские корпуса. Четыре года практической работы. Поднятие авторитета (армии и промышленности)» (27 января 1941 года); «Карта обстановки у противника: В европейской части предположительно: 121 стрелковая дивизия (13 моторизованных), 25 кавалерийских дивизий и по меньшей мере 31 мотомехбригада. В целом насчитывается до 180 соединений.

Мы считаем, что против Финляндии и на Кавказе [у противника] скованы 21 пехотная и 1 кавалерийская дивизии. Русские могут свободно распоряжаться: 100 пехотными, 25 кавалерийскими дивизиями и 30 мотомеханизированными бригадами.

Мы имеем: 104 – пехотные дивизии (включая и легкие пехотные), 34 подвижных соединения (включая кавдивизию). Дополнительно к этому – несколько румынских дивизий.

В численном отношении превосходство на нашей стороне (боевой опыт, боевая выучка, вооружение, организация, руководство, национальные особенности характера, наличие идей». (Это все записано Гальдером 2 февраля 1941 года.)

На основе богатых и разнородных сведений планировались все войсковые операции. Можно представить (и дневник Гальдера в том поможет), сколь огромный объем информации переработан при детальной разработке операции «Барбаросса»! При этом использовались не только данные, полученные от разведок: несомненно, и активное торгово-промышленное, а уж тем более военное сотрудничество двух стран в предвоенные годы дало военным аналитикам богатый материал. Немцы хорошо знали, что и где у нас строилось в тридцатые годы! В том числе и для производства вооружения.

Конечно, немалые трудности для разработчиков плана нападения на Советский Союз возникали у немецких стратегов из-за режима повышенной секретности, который поддерживался в «стране большевиков». Характерная ремарка в докладе Гальдера главкому 28 января 1941 года: «Данные (о противнике. – В.Л.) нельзя назвать исчерпывающими; они недостаточно достоверны». Подобные признания давали повод советским историкам объяснять провал плана «Барбаросса» недооценкой гитлеровцами политического, экономического и военного могущества СССР[45]. Нынешние историки про «политическое могущество» не говорят, но недоработки немецкой разведки тоже считают важным фактором поражения вермахта.