Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Акцент знаменитого доктора на питании и «нервах» дополнительно связывает персонажа с чисто физиологическим, телесно-ориентированным подходом, поскольку оба слова имеют особое значение в художественной литературе и философии Толстого. Писатель обычно ассоциирует еду с грубым материализмом и телесностью, а термин «нервы», как мы видели из его дневниковой записи 1863 года (см. главу 5), служит ему «проводником» к современной материалистической науке с ее тревожной тенденцией заменять сложные психологические процессы чисто физиологическими механизмами[337]. В середине 1870-х годов, во время работы над «Анной Карениной», Толстой набросал философский диалог о статусе науки, в котором снова критиковал ее увлеченность отдельными вопросами, ее специализацию и отделение от философии и религии, а также неспособность решать основные вопросы человеческого существования. И здесь нервы упоминаются как «фирменный знак» физиологии, основной объект этой науки, которая тем не менее беспомощна в решении серьезных проблем человеческого бытия: «Физиология говорит, что она знает ход деятельности нервов, но вопросы о свободе или несвободе человека – вне ее области» [Толстой 1928–1958, 17: 141]. Внимание врачей к «нервам» (и у Чернышевского, и у Толстого) действительно выдает осознание ими психологической природы болезней своих пациенток, но, как показывает Толстой, феноменалистическая тенденция отделять видимость от сущности, физиологический механизм от стоящей за ним психологической реальности и сосредоточиваться только на видимости – обречена на провал.

В то время как знаменитый доктор озабочен внешним и осязаемым, семейный врач, как мы видели, робко выступает за подход, который выходит за пределы материальной формы в поисках чего-то «скрытого», «нравственного» и «духовного». В визуальных терминах этот подход можно переформулировать как «видеть насквозь». В сцене консилиума единственный человек, который обладает таким взглядом, – это, что характерно, единственный человек, который знает правду, – старый князь Щербацкий, отец Кити: «Когда ее взгляд встретился теперь с его голубыми, добрыми глазами, пристально смотревшими на нее, ей казалось, что он насквозь видит ее и понимает все то нехорошее, что в ней делается» [там же: 128][338]. Слова, которые знаменитый доктор употребляет в отношении взгляда, – расплывчатое «видеть больную» и шокирующее «осматривать» – противопоставляются здесь другому языку, который связан с проникновением в глубину не тела, а души. Подход старого князя дискредитирует и визуальный метод осмотра знаменитого доктора, и использование им физического прикосновения, а также его беседу с пациентом. В той же сцене князь Щербацкий сам косвенно наводит на мысль о проникновении, когда, поглаживая волосы Кити, замечает: «Эти глупые шиньоны! До настоящей дочери и не доберешься, а ласкаешь волосы дохлых баб» [там же]. Этот комментарий подчеркивает идею истинной сущности, скрытой за внешней поверхностью и недоступной при простом прикосновении. Более того, что характерно для недоверия Толстого к коммуникативным возможностям языка, старый князь обнаруживает истину невербально (как это чуть позже сделает и Долли)[339]. Этот метод явно контрастирует как с зависимостью от языка знаменитого доктора, изводящего Кити одними и теми же «скучными вопросами», так и, интертекстуально, с зависимостью выводов Кирсанова от разговора с пациенткой[340].

В своем решении наделить фигуру отца, а не врача, способностью проникать в душу пациентки, Толстой отходит не только от Чернышевского, но и от французских реалистов, которые, как показали Ротфилд и Байфорд, склонны принимать, а не подрывать медицинский дискурс и взгляд на человека. В романе Флобера «Мадам Бовари» (1857) таким пронизывающим взглядом наделен именно персонаж лекаря: «Взгляд у него [доктора Ларивьера] был острее ланцета, он проникал прямо в душу; удаляя обиняки и прикрасы, Ларивьер вылущивал ложь» [Флобер 1994: 419][341]. Важно отметить, что Флобер описывает взгляд доктора с помощью нарочито медицинского языка: его взгляд не только открыто сравнивается с хирургическими инструментами, но и описывается как «tranchant» – от глагола «trancher», который может использоваться в медицинском контексте, например во фразе «trancher dans le vif» (резать по живому)[342]. Наконец, как отмечает Ротфилд, французское слово «désarticulait» ассоциируется с анатомической «дезартикуляцией» или расчленением тела. Эта лексика медицинского проникновения неудивительна, поскольку Ларивьер описывается как принадлежащий к школе Ксавье Биша, основателя патологической анатомии. В таком случае показательно, что, в отличие от Флобера, Толстой отказывает патологической медицине (и медицине как таковой) в психологической проницательности и доступе к истине[343]. Тем не менее он также подрывает традиционное психологическое прочтение состояния Кити и с точки зрения парадигмы любви как болезни.

Стыд или любовь? Правильный диагноз