Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

В «лагере» врачей тоже нет единства. Что интересно, оба врача, с их прямо противоположными взглядами на болезнь Кити, с одной стороны, олицетворяют соперничество между медициной (или физиологией) и психологией, отмеченную Толстым, Юркевичем и многими другими, с другой – служат примером двух традиционных эпистемологических моделей любви как болезни, медицинской и психологической. Толстой, более того, представляет эту оппозицию в более широком масштабе, как столкновение «внешнего» и «внутреннего», которое нельзя считать просто структурным – оно имело для писателя важнейшее философское значение. В 1872 году близкий друг Толстого Страхов, с которым тот вел оживленный интеллектуальный диалог в 1870-х годах, опубликовал философскую работу «Мир как целое. Черты из науки о природе». Эта работа, как видно из названия, была ответом Шопенгауэру и исследовала его противопоставление между «вещью в себе» и представлением как оппозицию внутреннего и внешнего[331]. Естественные науки, по мнению Страхова, могут познать только «внешний мир природы», а главный недостаток философского материализма заключается в том, что он принимает внешний вид вещей за единственную реальность. Как отмечает Орвин, Толстой наиболее позитивно отреагировал именно на этот аспект аргументации друга [Орвин 2006: 213–214].

В сцене консилиума знаменитый доктор, очевидно, представляет «внешний» полюс этой оппозиции в самом буквальном смысле – как человек, приглашенный со стороны, в отличие от семейного врача (которого Толстой называет «домашним доктором»), «инсайдера». Диагностические процедуры знаменитого доктора предусматривают работу с физической «поверхностью», или явлением, и заключаются в осмотре и пальпации обнаженного тела Кити. Толстой остраняет процесс физического осмотра, заменяя слова «мужчина» и «девушка» словами «доктор» и «больная» – этот прием позволяет ему разграничить ситуацию по гендерному признаку и подчеркнуть ее моральную неуместность: «Он с особенным удовольствием, казалось, настаивал на том, что девичья стыдливость есть только остаток варварства и что нет ничего естественнее, как то, чтоб еще не старый мужчина ощупывал молодую обнаженную девушку» [Толстой 1928–1958, 18: 124]. Метод знаменитого доктора (который он представляет как прогрессивный, несовместимый с «варварской» деликатностью) не только не принимает во внимание внутреннее моральное чувство пациентки (стыд Кити, значение которого я рассматриваю ниже), но и явно сводит объект исследования к телу больной и отождествляет осмотр объекта и прикосновение к нему с постижением правды[332]. Другими словами, как и в трактате Страхова, материалистическая наука принимает внешнее за единственную реальность.

Толстой остраняет не только процесс медицинского осмотра, но и само слово «осмотр» (от «осматривать»), которое подразумевает поверхностный взгляд. Осмотр, проводимый врачом, конечно, направлен на то, чтобы проникнуть в глубины организма, но, как покажет Толстой, бесполезно искать ответы внутри тела, когда поражена сама его суть – душа. В своем изображении подхода знаменитого доктора к состоянию Кити Толстой продуктивно исследует взаимодействие видимого и невидимого, присущее медицинскому восприятию и осмысленное позднее Фуко, но при этом также добавляет дополнительный уровень внутреннего и невидимого – психики, усложняя тем самым задачу диагноста.