Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Реакция Кити на пронизывающий взгляд отца показывает и читателям, и самой героине, что «правда», скрытая под обманчивыми физическими симптомами, – это не страдания от безответной любви, как поначалу убеждает нас повествование. Причина болезни Кити – сложная смесь нравственных и волнующих чувств, которые нелегко определить или выразить словесно, а можно охарактеризовать лишь расплывчатой фразой «все то нехорошее». Кити ставит себе неправильный диагноз: когда она называет свою болезнь любовной лихорадкой, она (и читатель вместе с ней) попадает в ловушку знакомой традиции, литературного прецедента, и только на первый взгляд кажется, что она знает истинную причину своего состояния, которая в значительной степени остается в ее подсознании[344]. И действительно, если бы истинной причиной ее болезни была безответная любовь, было бы непонятно, почему понимание ее состояния требует особой проницательности: в конце концов, некоторые из самых поверхностных персонажей романа – и мать Кити, и Стива Облонский – в какой-то момент упоминают Вронского или намекают на него в связи с болезнью девушки[345].

Диагноз любовной болезни становится еще менее убедительным во время другого диалога дочери и отца в сцене после осмотра. Невинное на первый взгляд предложение старого князя («А ты вот что, Катя, … ты когда-нибудь, в один прекрасный день, проснись и скажи себе: да ведь я совсем здорова и весела, и пойдем с папа опять рано утром по морозцу гулять. А?») вызывает у дочери настоящее потрясение: «„Да, он все знает, все понимает и этими словами говорит мне, что хотя и стыдно, а надо пережить свой стыд“. Она не могла собраться с духом ответить что-нибудь. Начала было и вдруг расплакалась и выбежала из комнаты» [Толстой 1928–1958, 18: 129]. Этот кризисный момент фиксирует осознание Кити того, что она на самом деле страдает от стыда, а вовсе не от «разбитого сердца»[346]. Ее кажущаяся неадекватной реакция на слова отца на самом деле полностью соответствует описаниям психологии поведения, вызванного стыдом; такое поведение часто провоцируется фактом стыда (человеку стыдно стыдиться) и включает защитный механизм – спрятаться или убежать [Lewis 1971: 36]. Кити выбегает из комнаты, потому что ей вдвойне стыдно: еще и за слова отца, которые, согласно ее интерпретации, разоблачают стыд как истинную причину ее болезни[347].

Таким образом, Толстой представляет нам случай «стыда как болезни», а не любви как болезни – в отличие от бесхитростного примера любовного недуга у Чернышевского в «Что делать?». Более того, если Толстой изображает расстройство Кити как сложное эмоциональное и нравственное состояние, которое героиня не до конца осознает сама, то у Чернышевского Полозова знает истинную причину своей болезни, и повествование никогда не подвергает сомнению и не подрывает это знание. После того как Кирсанов объявляет Кате поставленный диагноз – меланхолия («Вам известно, что у вас нет никакого расстройства, кроме печали?»), ее равнодушная реакция только подтверждает ему уже существующее знание этого факта: «Значит, мои слова не были для вас новостью» [Чернышевский 1939–1953, 11: 294]. Поэтому Полозова, которая прекрасно знает, что с ней происходит, и ни в чем себя не обманывает, во время осмотра не проявляет ни уязвимости, ни «болезненного раздражения» Кити, а, напротив, поражает Кирсанова своей выдержкой.