Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Это переосмысление сопровождается изменениями в восприятии Кити. В сцене бала ее глаза неоднократно описываются как «дальнозоркие». Дальнозоркость же предполагает неспособность видеть вещи вблизи[351]. Важно отметить, что самый необдуманный визуальный «поступок» Кити на балу – влюбленный взгляд, брошенный на Вронского, на который он не отвечает и который станет главным источником ее мучительного стыда на несколько лет вперед – она совершает, когда стоит лицом к лицу с Вронским после окончания вальса и его лицо находится «на таком близком от нее расстоянии». Таким образом, «дальнозоркость» Кити указывает на ее слепоту в отношении того, что находится вблизи, и, следовательно, предполагает отсутствие истинного знания о самой себе.

Однако в течение бала зрение Кити становится более сбалансированным, и вместе с этим ей начинает открываться правда об Анне, Вронском и о ней самой. Случайный взгляд на оживленную Анну во время ее танца с Вронским превращает Кити в напряженного наблюдателя: «Кто?.. Все или один?.. И этот один? неужели это он?» – пытается она угадать источник переполняющей Анну радости и возбуждения [там же: 86–87]. С почти научной точностью героиня изучает лицо Анны во время танца с Вронским, анализирует ее реакции и, к своему огорчению, приходит к выводу, что это лицо озаряется улыбкой только в ответ на слова Вронского. Теперь Кити видит правду как на расстоянии, так и вблизи: «Она видела их своими дальнозоркими глазами, видела их и вблизи, когда они сталкивались в парах, и чем больше она видела их, тем больше убеждалась, что несчастие ее свершилось» [там же: 88].

Важный момент возникает во время пристального наблюдения девушки за Анной и Вронским – момент, когда Кити как никогда явно идентифицирует себя с Анной, видя в ней еще одно отражение себя:

[Кити] увидала в [Анне] столь знакомую ей самой черту возбуждения от успеха. <…> Она знала это чувство и знала его признаки и видела их на Анне – видела дрожащий, вспыхивающий блеск в глазах и улыбку счастья и возбуждения, невольно изгибающую губы, и отчетливую грацию, верность и легкость движений [там же: 86].

Примечательно, что образ зеркала вновь появляется именно в этой сцене, когда Кити смотрит на Вронского и замечает в нем «то, что Кити так ясно представлялось в зеркале лица Анны» [там же: 87]. Хотя лицо Анны в этом конкретном случае можно рассматривать как отражение эмоций Вронского, а не Кити (предложение звучит несколько двусмысленно), оно также, как мы видели, служит зеркалом для Кити и отражает чувства, которые она сама испытывала, когда ее красотой восхищались другие. Узнавая себя в опьянении Анны «вином возбуждаемого ею восхищения», Кити также осознает эротический подтекст этого чувства и, как мы можем предположить, сексуальности как таковой. Вуайеристский опыт наблюдения за взаимным влечением Анны и Вронского знаменует собой посвящение Кити в мир плотской страсти и конец ее относительной невинности.

Чувство стыда с его акцентом на самости, по мнению Льюис, восстанавливает границы личности и провоцирует поиск идентичности – что и происходит с героиней Толстого. Кити делает первый шаг к своей подлинной сущности, когда отвергает Анну в качестве эго-идеала, спроецированного образа себя. К концу бала, продолжая любоваться Карениной, Кити замечает в ней нечто «бесовское» и, что важно, «чуждое». Другими словами, после краткой частичной идентификации с Анной, она отвергает личность завораживающей великосветской красавицы, которую воплощает Каренина и которую Кити по ошибке принимает «как свою». Путь Кити к новой идентичности отмечен моментом неузнавания: в конце бала, «когда Вронский увидал ее, столкнувшись с ней в мазурке, он не вдруг узнал ее – так она изменилась» [там же: 89]. Хотя речь здесь идет об изменении во внешности, вызванном эмоциональным потрясением, этот момент на символическом уровне отражает более глубокие преобразования, произошедшие с героиней.

Таким образом, весь опыт Кити на балу приводит ее к серии шокирующих открытий о самой себе, человеческой природе в целом и некоторых скрытых механизмах общества в частности. Вид демонической, сексуальной Анны, загадочное эротическое притяжение между Карениной и Вронским, осознание собственной двусмысленной роли в поиске привлекательной партии – все это открыло Кити плотскую природу человеческих отношений и грубую экономику великосветского института ухаживания и брака. Героиня поняла, что, хотя и бессознательно, сама была частью «позорной выставки товара, ожидающего покупателей», как она скажет позже [там же: 227]. Именно это прозрение, сопутствующий ему стыд и возросшая саморефлексия, а вовсе не классическая драма отвергнутой любви, становятся причиной физического расстройства Кити.