Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Однако в ситуации с Кити Толстой ставит под сомнение диагноз «туберкулез», косвенно противопоставляя неопределенную симптоматику ее состояния случаям реальных больных туберкулезом, например Николая Левина или посетителей немецкого курорта: для них писатель не жалеет конкретных физиологических деталей, таких как кашель, усталость, болезненное истощение и потливость. Описание лечения Кити на водах в Германии в конце второй части, напротив, сосредоточено почти исключительно на психологическом аспекте ее состояния[356]. В этой части романа болезнь девушки почти полностью «забыта» рассказчиком; ее любовная тоска упоминается лишь однажды, косвенно; ее отец рад, что она полностью выздоровела. Этого не было в ранних черновиках главы, где содержались прямые упоминания болезни Кити (хотя очевидно, что уже на этом этапе написания романа Толстой представлял себе ее первоначальную болезнь как менее серьезную): «В Содене было очень много того больного жалкого народа, который собирается там; но были тоже и такие больные и больныя, как Кити, которые приезжают туда почти здоровые, только под влиянием угрозы предстоящей болезни» [Толстой 1928–1958, 20: 226–227].

Однако в окончательном варианте почти все упоминания о предполагаемом состоянии здоровья Кити исчезают. Мы также не находим никаких конкретных указаний на реальный процесс ее выздоровления, ни одного описания того, как она пьет минеральную воду или консультируется с врачами. Сцены посещения вод описывают ее встречи с другими людьми или представление новых знакомых отцу; однако сама лечебная процедура полностью отсутствует. Опять же, в ранних черновиках этой главы есть более явные упоминания о лечении: «Кити Щербацкая еще далеко не кончила полного предназначенного ей курса вод, как уже отец и мать ее с радостью видели, что здоровье ее совершенно поправилось» [там же: 226]. Гораздо подробнее в этой части романа описывается интенсивная внутренняя жизнь Кити во время ее пребывания на водах. Похоже, что замалчивание Толстым медицинской стороны пребывания Щербацких на водах и концентрация на жизненном опыте Кити свидетельствуют о целебной силе последнего» (т. е. жизненного опыта).

Но было бы слишком поспешно делать предсказуемый вывод о том, что Толстой предпочитает психологическую модель любви как болезни медицинской. На протяжении всего повествования о болезни и выздоровлении Кити Толстой, как мы видели, использует парадигму любовного недуга довольно нестандартно. То же самое относится и к традиционной психологической терапии, предложенной семейным врачом. Один из главных аргументов доктора в пользу поездки за границу – «удаление от условий, вызывающих воспоминания» – не выдерживает проверки реальностью. Присутствие на том же курорте другой девушки, страдающей от любви, и особенно больного туберкулезом брата Левина, Николая, вряд ли позволило бы Кити забыть драму ее «разбитого сердца». И все же поездка действительно вылечила девушку, хотя и по другим причинам, чем предполагали врачи. Поскольку болезнь, о которой идет речь, была не туберкулезом и даже не любовной тоской, а была вызвана стыдом, она требовала другого терапевтического подхода.

Современные теории стыда связывают эту эмоцию с глубоким кризисом идентичности, поскольку стыд всегда связан с негативной переоценкой своего «я» [Lewis 1971: 30]. В отличие от чувства вины, которое обязательно затрагивает нравственную сферу и чувство моральной неправоты, стыд – который может, но не обязательно должен иметь такой нравственный компонент – определяется как чувство воспринимаемой неполноценности или неадекватности[357]. Отвергнутая любовь – «высшая угроза в том, что касается стыда» – вызывает особенно острое чувство несостоятельности и заставляет личность бороться между «верностью себе» и интернализованным неодобрением другого [Adamson, Clark 1999: 11]. Именно эта борьба, болезненный процесс самопознания, в ходе которого Кити вновь обретает «верность себе», излечивает героиню от стыда, а вовсе не минеральные воды Содена или физическое удаление от места, где развернулась ее драма.

Знакомство Кити с Варенькой – альтруистичной приемной дочерью богатой аристократки – играет решающую роль в этом процессе. Варенька, которая проводит все свое время в Содене, ухаживая за больными, заменяет Кити блестящую и чувственную Анну в качестве эго-идеала: «Кити чувствовала, что в ней, в ее складе жизни, она найдет образец того, чего теперь мучительно искала: интересов жизни, достоинства жизни – вне отвратительных для Кити светских отношений девушки к мужчинам…» [Толстой 1928–1958, 18: 227]. Как и в случае с Анной, Кити «влюблена» в Вареньку и любуется ею. Визуальное взаимодействие здесь также имеет огромное значение: