Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Однако русские писатели в большинстве своем не прислушались к рекомендации ученого отказаться от темы романтических страданий и обратиться исключительно к изображению социальных и моральных проблем. Напротив, метафизика Эроса становится преобладающей темой в модернистской литературе и философии. В основе «эротической утопии» русского модернизма, по лаконичному определению Ольги Матич, «лежало убеждение в том, что только любовь может преодолеть смерть и сделать тело бессмертным» – тезис, любопытно созвучный с превознесением Чижом любви как силы «сильнее смерти» [Матич 2008: 6]. Таким образом, в России конца века Эрос становится самостоятельным объектом философского изучения, а также главной категорией в идеях модернистов по метафизическому преобразованию жизни – в отличие от любви как болезни, которая традиционно служила скорее литературным приемом, поднимающим ряд философских вопросов, главным образом о взаимоотношении тела и души. Более того, поскольку Эрос в русском модернизме понимался в основном не в физиологических, а в метафизических терминах, представители этого движения сосредоточились на преодолении или преобразовании тела и сексуальности как коллективном проекте, бросающем вызов смерти, а не на воздействии любви на тело и психику отдельного человека[384]. Симптоматично, что Матич рассматривает позднего Толстого, известного своими нападками на сексуальность и романтическую любовь, как переходную фигуру, протомодерниста, который положил начало созданию эротической утопии (и который, добавим, свел счеты с топосом любви как болезни в «Анне Карениной»). Хотя большинство русских писателей и философов рубежа веков не поддерживали идею Толстого о крайнем аскетизме и воздержании, их интенсивная озабоченность Эросом как метафизическим понятием и настойчивое стремление преобразить сексуальное желание, безусловно, привели к возвращению дуализма в концепции романтической любви.

Именно это «декадентское» дуалистическое видение любви приводит молодого героя повести Ивана Бунина «Митина любовь» (1924) к тому, что он чахнет и в конце концов кончает жизнь самоубийством[385]. Возлюбленная Мити Катя (которая, что примечательно, принадлежит к декадентскому артистическому миру, который Митя презирает) интерпретирует их отношения в соответствии с дуалистической моделью. «Ты любишь только мое тело, а не душу!» – упрекает она Митю, и эти слова кажутся ему «избитыми» (старинный дуализм «платонической» любви в противоположность физической любви – общее место в декадентском дискурсе) [Бунин 2006, 4: 388][386]. Проблема начинает мучить героя, который обнаруживает, что его чувства к Кате не укладываются в общепринятую, строго дуалистическую схему: «В книгах и в жизни все как будто раз и навсегда условились говорить или только о какой-то почти бесплотной любви, или только о том, что называется страстью, чувственностью. Его же любовь была не похожа ни на то, ни на другое» [там же: 389]. Эта внутренняя борьба сказывается на здоровье героя так, что интерпретируется посторонними в соответствии с литературной традицией: «Ты стал так худ, что мама убеждена, что у тебя чахотка», – замечает Катя, и влюбленные решают временно расстаться [там же: 390]. В своей сельской усадьбе Митя продолжает тосковать по Кате и терзаться сексуальными желаниями, пока деревенский староста не устраивает для своего хозяина интимную встречу с молодой крестьянкой. Но вместо того чтобы «излечить» юношу от сжигающего его эротического вожделения, этот опыт оказывается глубоким разочарованием: манящая тайна сексуального акта с женщиной быстро рассеивается, поскольку крестьянка ведет себя подчеркнуто деловито и даже берет деньги за свои услуги. Наконец, когда вскоре после этого случая приходит письмо от Кати с сообщением о ее неверности и их разрыве, Митя кончает жизнь самоубийством. Интересно, что поводом для самоубийства становится не столько письмо Кати, сколько последовавший за ним кошмар Мити, в котором присутствует сексуальный акт. Не отвергнутая любовь, а «чудовищная противоестественность человеческого соития» [там же: 431] делает жизнь героя невыносимой. Таким образом, в «декадентском» варианте любви как болезни причиной страданий – как душевных, так и физических – влюбленного становится плотский, сексуальный аспект любви как таковой, а вовсе не безответная страсть.