Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Конечно, в рассказах Чехова исследуются самые разные психиатрические и психосоматические состояния, включая истерию – например, в «Припадке» (1888), «Дуэли» (1890–1891), «Палате номер шесть» (1892) и «Случае из практики» (1898), – но медицинские случаи безответной или несостоявшейся любви отсутствуют или остаются на втором плане (как в рассказе «О любви» (1898), где вскользь упоминается нервное расстройство героини). Ближе всего к привычной парадигме любви как болезни, особенно в том виде, в котором она была реализована Чернышевским и Толстым, подходит «Случай из практики». В рассказе изображен врач, вызванный для диагностики и лечения молодой пациентки из богатой семьи после того, как она заболела загадочной болезнью (второе предложение рассказа сразу же подчеркивает таинственный характер недуга, о котором идет речь: «…больше ничего нельзя было понять из этой длинной, бестолково составленной телеграммы» [Чехов 1974–1983, 10: 75]). Как это обычно бывает в традиции консилиума, пациентку уже осматривали разные врачи, которые винили в ее расстройстве «нервы» (ср. atrophia nervorum Кати Полозовой и предполагаемые проблемы с питанием и нервами Кити), но не смогли ее вылечить. Сцена консультации в рассказе Чехова, включающая неизбежный замер пульса, развивает поднятую Толстым проблему наготы пациентки (хотя чеховская героиня не испытывает стыда) и описывает искренний разговор между врачом и больной, в ходе которого врач, как Кирсанов в «Что делать?», завоевывает доверие девушки. Также, как и в романе Чернышевского, врач и пациентка оказываются союзниками как представители «нового» поколения, которое иначе реагирует на социальные и нравственные проблемы своего времени: «…у родителей наших был бы немыслим такой разговор, как вот у нас теперь», – говорит врач [там же: 84]. Более того, первоначальная интерпретация врачом состояния девушки в терминах подавленного сексуального желания («Замуж бы ее пора…» – думает врач, который также замечает отсутствие мужчин в доме) отсылает к традиции любви как болезни / женской истерии [там же: 78–79]. Примечательно, что вскоре после прибытия и осмотра пациентки врачу становится скучно, поскольку ситуация, с которой он имеет дело, слишком узнаваема; он даже прямо заявляет, что «болезнь такая обыкновенная, ничего серьезного…» – как бы намекая на общепринятый культурный статус такого психогенного расстройства. Рассказ Чехова, однако, в итоге отвергает парадигму любви как болезни, которую писатель, как кажется, использует вначале, поскольку в конце концов врач связывает расстройство больной с моральными и социальными факторами: ее чувством вины и ответственности как богатой наследницы фабрики. Эта интерпретация, однако, не становится истиной в последней инстанции, и неопределенность в отношении состояния героини так и не разрешается[369].

То, что Чехов избегает любовной тоски в своем творчестве, может быть обусловлено несколькими факторами, среди которых – чувствительность к избитости этого штампа. Однако, как я уже отмечала, он без колебаний обращается к самоубийству или алкоголизму в качестве возможных реакций на безответную или трагическую любовь, хотя эти две модели едва ли менее условны, чем любовь как болезнь. Предпочтение Чеховым этих двух решений вполне можно объяснить их связью с социальными недугами русской жизни той эпохи[370]. Но самое главное, похоже, что решающую роль в сопротивлении писателя соблазну использовать топос любви как болезни сыграли его образование врача и настойчивое стремление к медицинскому правдоподобию в литературе[371]. Развитие психологии и психиатрии в конце XIX века предоставило более сложные, подробные и клинически конкретные модели психических расстройств, чем традиционно расплывчатая любовная тоска. Критикуя то, что он считал некомпетентным использованием медицинского материала другими писателями – от Толстого и Золя до своей собственной протеже, Елены Шавровой, – Чехов явно хотел избежать ловушки литературной традиции, которая больше не поддерживалась наукой[372].