Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Кто в молодости не мечтал, не предавался обманам, не гонялся за призраками, и кто не разочаровывался в них <…>? Но здоровым натурам полезна эта практическая логика жизни и опыта: они от нее развиваются и мужают нравственно; романтики гибнут от нее… [там же: 341]

По мнению Белинского, болезнь заключается во врожденной склонности таких людей анализировать мельчайшие нюансы своей внутренней жизни, прежде всего, отдаваться во власть воображения. В результате они оказываются неспособными к естественным, спонтанным эмоциям и вместо этого разыгрывают свои страсти по придуманным ими моделям. И действительно, в романе Гончарова даже такое якобы «естественное» и отчасти физиологическое состояние, как любовный недуг, «проживается» Александром Адуевым в соответствии с романтическим кодом любви как болезни.

Однако источник искусственной, сконструированной природы эмоциональных переживаний молодого Адуева кроется не во врожденной склонности. Увлекшись обобщениями о «романтической породе», Белинский упускает из виду особенности главного героя романа. В отличие от герценовского Круциферского, Александр Адуев не вписывается в модель природного детерминизма, предложенную критиком. При первом появлении Александра в романе мы видим «белокурого молодого человека в цвете лет, здоровья и сил» [Гончаров 1997–, 1: 176]. Когда же по ходу романа его внешность меняется и становится более соответствующей романтическому стереотипу, автор подчеркивает приобретенный характер его болезненного вида: «В Александре, напротив, все показывало слабое и нежное сложение <…> Он был среднего роста, но худ и бледен, – бледен не от природы, как Петр Иваныч, а от беспрерывных душевных волнений…» [там же: 351]. Его изначальная наивность и романтическая экзальтация, как можно заключить из скудной биографии, представленной в романе, полностью обусловлены буколической атмосферой детства, чтением романтической литературы и запоздалым идеализмом провинциального университета. Природа, по мнению Гончарова, действительно играет определенную роль в становлении героя, но эта роль существенно отличается от той, которую отводит ей Белинский: «Природа так хорошо создала его, что любовь матери и поклонение окружающих подействовали только на добрые его стороны, развили, например, в нем преждевременно сердечные склонности, поселили ко всему доверчивость до излишества» [там же: 180][223]. Эта довольно абстрактная отсылка к природной предрасположенности далека от псевдонаучного языка неврологии Белинского, используемого им для преувеличения романтических склонностей молодого человека. Именно этот детерминистский подход мешает Белинскому принять радикальное преображение романтика Адуева в расчетливого карьериста в эпилоге романа: «Его романтизм был в его натуре; такие романтики никогда не делаются положительными людьми» [Белинский 1953–1959, 10: 342–343][224]. Сама предпосылка этого логического рассуждения, а именно врожденная романтическая «натура» Адуева, явно выдумана самим Белинским. Текст «Обыкновенной истории» не дает никаких оснований для такого прочтения. Более того, финальная сцена романа предлагает противоположную интерпретацию – в ней дядя Адуев, впечатленный успехом племянника, объясняет такой триумф их биологическим родством: «И карьера, и фортуна! <…> И какая фортуна! <…> Александр! <…> ты моя кровь, ты – Адуев!» [Гончаров 1997–, 1: 469]. То, что Белинский называет «странной» оплошностью талантливого писателя, на самом деле – ошибочный домысел самого критика, который определил его ожидания относительно развития персонажа. Эта логическая ошибка не случайна, а оказывается следствием тенденции того времени к научному осмыслению культурных феноменов, укоренению социальных настроений и эмоциональной предрасположенности в физиологии, а также несколько обманчивого сходства между романами Герцена и Гончарова и их идеями.