Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

На самом деле, другой влиятельный литературный критик того периода, А. А. Григорьев, также воспринимал главного героя Гончарова в соответствии со стереотипом слабого, худого и болезненного романтического героя а-ля Круциферский. В 1859 году он описал характер младшего Адуева в очень герценовских терминах: «Автор вывел две фигуры: одну – жиденькую, худенькую, слабенькую, с ярлыком на лбу: „романтизм quasi-молодого поколения“» [Григорьев 1967: 331]. Позже в статье он еще раз применяет к Александру Адуеву эпитет «жиденький» – определяющий признак телосложения Круциферского в романе Герцена [там же: 332]. Как и Белинский, Григорьев подошел к роману Гончарова с предубеждением относительно стереотипной внешности романтического героя (или, скорее, псевдоромантического, по мнению Григорьева). На самом деле, как мы видели, Гончаров преуменьшает роль физических факторов в становлении героя. Акцент писателя на социальной и культурной сфере проявляется в использовании им особой разновидности топоса любви как болезни для изображения страданий Александра. Любовный недуг Александра представлен в романе в основном как риторическая поза, культурная маска. Следовательно, Гончаров в своей трактовке этого топоса сосредоточивается на его семиотическом и дискурсивном, а не физиологическом аспекте.

Александр Адуев: романтическая влюбленность как перформанс

Любовная болезнь настигает молодого Адуева, когда его первая петербургская любовь – Наденька Любецкая – внезапно теряет к нему интерес и увлекается блестящим графом Новинским. Первые приступы ревности сразу же отражаются на физическом состоянии молодого героя: «Он похудел, сделался бледен. Ревность мучительнее всякой болезни, особенно ревность по подозрениям, без доказательств» [Гончаров 1997–, 1: 275]. Желая наказать неверную возлюбленную, Александр на время прекращает свои визиты на дачу Любецких. Через две недели он наконец возвращается, и мать Наденьки, простодушная женщина, не подозревающая о его душевной травме, спрашивает о причине длительного отсутствия. Языковая двусмысленность, определившая значительную часть последующего разговора, уже содержится в невольно ироничном вопросе, который Любецкая задает отвергнутому любовнику: «…разлюбили, что ли, нас?» Александр прибегает к традиционной отговорке и мрачно отвечает, что был болен [там же: 276]. Поскольку болезнь, о которой он говорит, может подразумевать как обычное физическое недомогание, так и возвышенное душевное расстройство, его ответ положил начало целой серии каламбуров. Мать Наденьки, классический «наивный толкователь», конечно же, понимает его ответ в физическом смысле – тем более что вводящие в заблуждение «омонимичные» симптомы предлагают именно такую интерпретацию: «Да, это видно: вы похудели и бледные такие!» [там же]. В соответствии с «физическим» подходом, Любецкая предлагает ему еду, от которой герой, конечно, отказывается – отсутствие аппетита служит еще одним типичным симптомом болезни, от которой он на самом деле страдает. Напряжение между психологической (романтической) природой его недуга и ее обыденной интерпретацией в соматических категориях продолжает нарастать по мере детального обсуждения состояния молодого человека:

– <…> Ну а вы чем это заболели?

– Я не знаю… у меня что-то грудь болит… – сказал он, прижав руку к сердцу.

– Вы ничего не принимаете?

– Нет.

– <…> Что ж вам, ломит, что ли, ноет или режет?

– И ломит, и ноет, и режет! – рассеянно сказал Александр.

– Это простуда; сохрани Боже! не надо запускать, вы так ухóдите себя… может воспаление сделаться; и никаких лекарств! Знаете что? возьмите-ка оподельдоку да и трите на ночь грудь крепче, втирайте докрасна, а вместо чаю пейте траву, я вам рецепт дам [там же: 278–279].