Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Этот диалог представляет собой своеобразную разновидность диагностической сцены, в которой «наивный толкователь» берет на себя роль врача (примечательно, что само слово «рецепт» в русском языке может относиться как к кулинарии, так и к медицине[225]). Как типичный врач в медицинской модели любви как болезни, мать Наденьки анализирует симптомы, ставит диагноз (простуда) и предлагает лечение – все это подразумевает соматическую природу недуга. Романтический герой, поддерживая медицинскую интерпретацию, использует ее лишь в качестве прикрытия, что становится возможным благодаря полисемии языка и симптоматики любви как болезни. Двусмысленность природы состояния героя пронизывает весь диалог, который разворачивается одновременно на двух уровнях. Каждый ответ Александра может быть истолкован и буквально, и метафорически, он одновременно истинен и ложен. Он действительно болен, но не той болезнью, которую имеет в виду Любецкая, чуждая романтической культуре. Он на самом деле страдает от боли в груди, но это не физическая боль и не в самой груди, а в «душе», которая предположительно там располагается («У меня что-то грудь болит… – сказал он, прижав руку к сердцу»). Он и вправду не принимает никаких лекарств, но не потому, что пренебрегает здоровьем, а потому, что в соответствии с психологической моделью никакие лекарства не могут облегчить его состояние. Наконец, он безусловно испытывает все перечисленные симптомы («И ломит, и ноет, и режет!»), ибо его страдания настолько сильны и непреодолимы, что их невозможно разбить на ряд конкретных физических ощущений. Противоречие между «истинной» (психологической) и «ложной» (медицинской) интерпретациями состояния героя подчеркивает несоответствие между внутренним и внешним, эмоциональным и физическим, и помогает Александру провозгласить загадочный и исключительный характер своего расстройства. В соответствии с романтической версией психологической модели любви как болезни Гончаров делает акцент на культурном коде топоса и неспособности «наивного» толкователя его расшифровать. Однако выставляя недопонимание между Александром и Любецкой в комическом свете, он одновременно и дискредитирует романтическую концепцию любовной болезни, обозначив ее как искусственную конструкцию и закостеневший набор вербальных и поведенческих клише.

Гончаров добивается аналогичного эффекта, противопоставляя романтическую влюбленность Александра ироничному взгляду его циничного дяди. Философия любви Петра Адуева, как мы узнали ранее, соответствует его умеренному, «промежуточному» подходу к жизни: «Ты будешь любить, как и другие, ни глубже, ни сильнее…» – напоминает он Александру [там же: 240]. Любовь, по его мнению, ни полностью материальна, ни чисто духовна: «В любви равно участвуют и душа и тело» [там же: 299]. Но поскольку романтизированное представление Александра о любви явно тяготеет к идеальному, духовному полюсу, дядя Адуев часто дает ей откровенно материалистическую интерпретацию, чтобы более эффектно подорвать позицию племянника и приземлить его высокопарные рассуждения. Так, он насмешливо предлагает научное объяснение того, что Александр называет «небесным» поцелуем: «…влюбленные – все равно что две лейденские банки: оба сильно заряжены; поцелуями электричество разрешается, и когда разрешится совсем – прости любовь, следует охлаждение…» [там же: 239][226].

В одном из первых разговоров с племянником на эту тему Адуев-старший сразу же отвергает понятие платонической (или «священной», говоря языком Александра) любви, раскрывая сексуальную природу страсти, и безжалостно высмеивает классические сентиментальные сувениры, подаренные Александру Софьей, его возлюбленной, оставшейся в деревне, – прядь волос и кольцо. Александр, что характерно, называет эти сувениры «вещественными знаками невещественных отношений» [там же: 213] – определение, которое не только напоминает о дуалистическом расколе между физической и духовной сферами в романтизме, но и прямо указывает на семиотический аспект романтизма Александра. Зависимость героя от символов в сердечных делах параллельна (и предшествует) его в высшей степени ритуальному и закодированному перформансу любовных страданий. Примечательно, что дядя сосредотачивается исключительно на материальном аспекте этих символов, используя органы чувств для определения их ценности: он их осматривает, нюхает прядь, взвешивает кольцо в руке – а затем выбрасывает и то и другое в окно, отрицая тем самым любой «метафорический» смысл и дополнительное значение, которыми они должны обладать.