Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Учитывая скептическое отношение Адуева-дяди к романтической любви и «страданиям души», нельзя ожидать от него особого сочувствия к любовному недугу племянника. И действительно, в ситуации с любовной болезнью Александра Петр Адуев берет на себя роль «циничного толкователя», который, в отличие от «наивного толкователя», хорошо знаком с этой культурной концепцией, но не придает ей большого значения. В этой ситуации Александр, отчаянно нуждающийся в утешении и совете, выбирает иную риторическую стратегию, нежели в разговоре с матерью Наденьки. Прекрасно понимая, что дядя обладает необходимой культурной компетенцией, чтобы правильно оценить его состояние, он пытается расшифровать, а не закодировать семиотику любовной болезни для своего собеседника. На вопрос дяди, здоров ли он, Александр отвечает утвердительно, но «слабым голосом»: «Да… двигаюсь, ем, пью, следовательно, здоров» [там же: 292]. Придерживаясь, казалось бы, чисто медицинского представления о здоровье как о выполнении основных жизненных функций, Александр надеется намекнуть собеседнику на «более глубокое», менее буквальное понимание своего состояния (для этого он разоблачает упрощенную логику, лежащую в основе такого понимания здоровья: «Двигаюсь, ем, пью, следовательно, здоров»). Эта стратегия не срабатывает, поскольку старший Адуев, как всегда невосприимчивый к романтическим «излияниям» племянника, намеренно придерживается медицинской точки зрения и предлагает Александру обратиться к врачу. Тогда Александру не остается ничего другого, как прямо представить психологическую модель любви-болезни: «Мне уж советовали и другие, но никакие доктора и оподельдоки не помогут: мой недуг не физический…» [там же]. Однако Петр Адуев вновь отказывается следовать «романтической» логике, навязанной ему Александром, и иронически предполагает, какая из «душевных болезней» мучает его племянника: потеря денег, проигрыш в азартной игре или неприятности дома. Наконец он приходит к долгожданной «истине»: «…там следует вздор, любовь, я думаю…» [там же: 293] – тем самым он отвергает значимость любовного недуга, хотя и признает его как понятие.

Петр Адуев, отстаивающий умеренность, предсказуемо считает страсти патологией, «ошибками, уродливыми отступлениями от действительности, чем-то вроде болезней, для которых со временем явится своя медицина» [там же: 314]. Поэтому он с самого начала называет увлечение Александра Наденькой «горячкой» и «бредом» и настаивает на своем понимании любви как патологии, когда вынужден иметь дело со страдающим от любви Александром: «Да неужели ты от любви так похудел? Какой срам! Нет: ты был болен, а теперь начинаешь выздоравливать…» [там же: 293]. Здесь дядя Адуев предпринимает новую попытку подорвать топос, поменяв местами традиционные представления о здоровье и болезни: болезнь – это любовь, а не отсутствие любви; любовная болезнь на самом деле не болезнь, а выздоровление, обнадеживающий признак преодоления патологической страсти. Чтобы завершить исцеление, старший Адуев применяет к своему «пациенту» психологический метод лечения. Однако дядина терапия – трезвая, рациональная и самокритичная оценка ситуации – хотя и вполне соответствует его философии разума, предсказуемо не способна вылечить разбитое сердце идеалиста-племянника.