Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Юркевич использует этот эпизод, чтобы противопоставить внешнюю оценку физиологии и ее буквальность (сухой язык и кожа, неправильный пульс) внутреннему миру психологии с ее метафорическим стилем. Однако метафора также создает проблему для нашего пациента: он не может описать свою боль как «тупую» или «острую», поэтому врачу приходится прибегнуть к сравнению («будто стреляет» или «будто туда кто-нибудь свинцу наложил»). Примечательно, что русская романная традиция диагностики любовной болезни связывала метафорический язык с «наивным толкователем», каким была, например, Любецкая у Гончарова: «Что ж вам, ломит, что ли, ноет или режет?»[262] Однако в 1860-е годы, когда автономия психологии и ее предмета – души – оказывается под угрозой, такое наивно-субъективное описание боли приобретает авторитет профессионального языка именно потому, что психология, по мнению Юркевича, имеет дело с внутренним субъективным опытом. И хотя Юркевич признает, что на практике для постановки точного диагноза врачу необходимо сочетать оба подхода и оба языка, в теоретическом исследовании дистанция между «языками психологии и физиологии» должна сохраняться, поскольку физиолог смотрит на объекты своего изучения со стороны и «видит в них явления, которые существуют в пространстве и изменяются во времени, не имея никакого отношения к нашему сознанию» [там же: 464]. «Гносеологический дуализм» Юркевича приводит его к противопоставлению двух различных диагностических подходов к человеческому страданию, которые во многом параллельны двум моделям диагностики любви как болезни, уже разработанным литературной традицией. То, что он выбирает форму вымышленной сцены диагностики, чтобы донести свою мысль, только подтверждает полемический потенциал этого литературного приема, использованного в наиболее значимых романах периода.

Сеченов и Кавелин

Споры о статусе психологии по отношению к физиологии (и лежащая в их основе проблема статуса «души» в ее отношении к процессам, происходящим в организме) достигли своего пика после публикации научного труда Ивана Михайловича Сеченова «Рефлексы головного мозга» (1864, отдельное издание – 1866), в котором постулировалась исключительно физиологическая основа психических явлений. Полемическое введение Сеченова сразу же поместило его работу в контекст вековой философской дискуссии, которая всегда была неотъемлемой частью истории любви как болезни: «Вам, конечно, случалось, любезный читатель, присутствовать при спорах о сущности души и ее зависимости от тела» [Сеченов 1952–1956, 1: 7]. Сеченов, однако, сбрасывает со счетов философскую традицию, связанную с этим вопросом, как не имеющую отношения к физиологии, и, в противоположность Юркевичу, использует чисто функциональное определение души:

Мы не философы и в критику этих различий входить не будем. Для нас, как для физиологов, достаточно и того, что мозг есть орган души, т. е. такой механизм, который, будучи приведен какими ни на есть причинами в движение, дает в окончательном результате тот ряд внешних явлений, которыми характеризуется психическая деятельность [там же: 9].

При изучении мозга русский ученый ставит перед собой цель открыть законы, лежащие в основе внешних проявлений психической деятельности.

Как следует из названия книги, в основе теории Сеченова о работе мозга лежит принцип рефлекса – непроизвольного нервно-мышечного или нервно-гландулярного ответа на внешние раздражители. Различные виды психической деятельности, отмечает Сеченов, имеют одну общую особенность: они все приводят к мышечному движению, и романтическая любовь не служит исключением:

Смеется ли ребенок при виде игрушки, улыбается ли Гарибальди, когда его гонят за излишнюю любовь к родине, дрожит ли девушка при первой мысли о любви, создает ли Ньютон мировые законы и пишет их на бумаге – везде окончательным фактом является мышечное движение [там же].

Таким образом, не только самые заурядные и непроизвольные действия, но даже самые высокие виды психической деятельности могут быть описаны как простые рефлексы. Все они стимулируются внешним чувственным раздражителем, и все завершаются физическим действием или словесной активностью, то есть, по сути, мышечным движением[263].