Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Сеченов представил свое исследование как сугубо научную работу, не затрагивающую философские и уж тем более литературные вопросы, такие как любовная болезнь; вместе с тем работа явно была адресована той же широкой аудитории, что и литературные произведения в журнале, в котором Сеченов надеялся опубликовать свой трактат. Во введении ученый назвал своей целью «пустить в общество несколько мыслей относительно психической деятельности головного мозга» [там же: 8]. Написанная в популярном стиле, легко доступном неспециалисту, книга сразу же стала библией радикальной молодежи 1860-х[264]. Ученик Сеченова, выдающийся русский физиолог Н. Е. Введенский вспоминал впоследствии:

Вероятно, не было ни одного образованного читателя в шестидесятых и семидесятых годах прошлого столетия, который не прочел бы этой книги. Среди университетской молодежи она пользовалась такой популярностью, что считалось обязательным для общего образования знакомство с этим сочинением. Естественно, что оно производило глубокое впечатление на читателей. Насколько оно привлекло и очаровало одних, настолько же пугало другую часть их, более консервативную и робкую по отношению к новой и оригинальной мысли, эти читатели смотрели на сочинение так же, как и правящие сферы (цит. по: [Каганов 1948: 17–18]).

Несложно догадаться, что именно в идеях Сеченова «пугало» консервативную читательскую аудиторию и правительство. Представление о том, что все виды умственной и эмоциональной деятельности действуют на основе рефлекса, бросала вызов христианской концепции души как данной Богом сущности, отличной от материального тела и превосходящей его. Утверждение Сеченова о том, что все действия человека берут начало во внешнем мире, вне его организма, и предопределены сторонними обстоятельствами, которые вызывают рефлекс, отменяет понятие свободы воли, столь важное для христианской этики. Анализируя поведение младенцев и детей и их переход от конкретного к абстрактному мышлению, ученый исчерпывающим образом показал, что даже такие высокие формы психической жизни, как идеалы, моральные принципы и страсти (включая любовь), по сути являются рефлекторными механизмами. «…в основе нашего страстного поклонения добродетелям и отвращения от порока, – утверждал Сеченов, – лежит не что иное, как чрезвычайно многочисленный ряд психических рефлексов…» [Сеченов 1952–1956, 1: 112]. Интересно, что, несмотря на попытку Сеченова придать эмоциям (или «страстям», как он их называет) чисто физиологическую основу, его научная теория любви во многом обязана литературным образцам. Эта тенденция, как я утверждаю в другой работе, проявляется как в романтическом дискурсе, используемом ученым при анализе влюбленности, так и в трехчастной повествовательной структуре, которую он применяет для описания ее развития [Sobol 2007: 54–74; Соболь 2020].

Потенциально (хотя, скорее всего, непреднамеренно) революционные последствия трактата Сеченова стали ясны властям практически сразу[265]. Первоначальное название работы ученого, однозначно представлявшее психические явления физиологически обоснованными, – «Попытка ввести физиологические основы в психические процессы» – было отвергнуто цензурой, и его исследование под новым заглавием «Рефлексы головного мозга» вышло не в широко читаемом «Современнике», для которого оно первоначально предназначалось, а в более специализированной газете «Медицинский вестник». Когда в 1866 году расширенная версия «Рефлексов головного мозга» вышла отдельной книгой, она была запрещена, а власти потребовали суда над ученым на том основании, что его «материалистическая теория» проповедует механический детерминизм, подрывает христианское представление о свободе воли и «ведет положительно к развращению нравов» [Терехов 1956: 66][266]. «Дело Сеченова» в итоге было прекращено, но последствия его научной теории не переставали беспокоить русское общество и вызывали литературные отклики в течение последующих десятилетий.