Febris erotica. Любовный недуг в русской литературе

Известная дискуссия Сеченова и К. Д. Кавелина, развернувшаяся на страницах либерального журнала «Вестник Европы» в начале 1870-х годов, – лишь один из примеров продолжающейся полемики вокруг трактата Сеченова. В пространной статье «Задачи психологии» (1872), посвященной, что примечательно, Грановскому, который, как мы помним (см. главу 3), был горячим сторонником идеи бессмертной души, профессор права Петербургского университета Константин Кавелин, отдавая должное открытию Сеченовым механизма центрального торможения, отверг детерминистское восприятие ученым психической жизни и зависимость психологии от физиологии. Провозглашая единство человеческой природы, Кавелин все же настаивал на относительной независимости человеческой психики и тем самым неизбежно скатывался к дуализму, который сам так яростно отвергал:

В самом деле, если психические явления совершаются не вообще в теле, а только в известных его органах, образующих особую систему; если прочие части тела не имеют прямого отношения к психической жизни, не принимают в ней непосредственного участия, то отсюда следует, что различение материальной и психической жизни не есть выдумка или обман чувств, а положительный факт, удостоверяемый научными исследованиями [Кавелин 1897–1900, 3: 428][267].

Противоречивая работа Кавелина – своеобразная смесь позитивистских и идеалистических взглядов – стала объектом нападок как материалистов, так и идеалистов и вызвала вежливую, но жесткую критику со стороны самого Сеченова[268]. В статье с характерным названием «Кому и как разрабатывать психологию» Сеченов повторил, что только в руках физиолога психология имеет шанс стать «положительной наукой». «Человек, – заявлял Сеченов, – есть определенная единица в ряду явлений, представляемых нашей планетой, и вся его даже духовная жизнь, насколько она может быть предметом научного исследования, есть явление земное» [Сеченов 1952–1956, 1: 241].

* * *

Эта борьба за контроль над психологией как дисциплиной – над тем, кто должен определять ее предмет, масштаб и методы, то есть, действительно, «кому и как разрабатывать психологию», – отражала, конечно, более глубокую тревогу о природе человека и, на другом уровне, о статусе личности и ее месте в мире[269]. Эта тревога, как мы видели, была частью русской культуры и ранее, но никогда прежде устоявшееся представление о человеке как о существе, уникально наделенном нравственным чувством, свободой воли и сложным внутренним миром, не сталкивалось с таким серьезным вызовом, и никогда прежде, даже в 1840-х годах, научные и философские дебаты не были политизированы до такой степени.

В 1861 году «Русский вестник», ссылаясь на мнимый дилетантизм «Современника», пессимистично заявил, что «у нас нет ни психологии, ни физиологии, но есть литературные мечтания о том и о другом»[270]. Это категоричное заявление, воскрешая (и отменяя) вердикт Белинского в «Литературных мечтаниях» об отсутствии литературы в России, уничижительно упомянуло литературу как нечто противоположное профессиональным научным знаниям в соответствующих областях. Тем не менее это утверждение справедливо указало на ведущую роль литературы в развертывающихся дебатах. Литературные журналы предоставляли площадки для этой жаркой полемики, писатели превращались в журналистов (как Достоевский), а журналисты – в писателей (как Чернышевский); более того, литература предоставляла сами формы ведения философских и научных дискуссий того времени, о чем свидетельствуют использование Юркевичем вымышленной сцены диагностики в его трактате и многочисленные литературные пассажи в «Рефлексах головного мозга» Сеченова. Наконец, споры о границах и методах позитивистского исследования природы человека перетекали из религиозных, философских и научных изданий на страницы русских романов, в которых фигура врача появлялась все чаще, начиная с Базарова в 1862 году. Поэтому неудивительно, что в этой культурной атмосфере крупные русские писатели (эксперты в области психологии человека) вновь обращаются к полемическим, эпистемологическим и даже идеологическим валентностям топоса любви как болезни, чтобы косвенно решить те же вопросы, которые горячо обсуждались в журналах (и залах суда) того времени[271]. Языки, взгляды, методы и идеологии «физиологов и психологов» подверглись новому испытанию, столкнувшись с неподдающимся прочтению телом страдающих от любви персонажей.

Глава 6Что делать со страдающей от любви женщиной? Методика лечения Чернышевского