Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

С. Д. Титаренко начинает с указания на символический смысл башни в древних культурах и, в частности, в Библии: это «место схождения Бога на землю» или же сама «связь человека со сферой трансцендентного»[496]. У Иванова башенный принцип соотнесен с «восхождением», под чем он понимал воскрешение погребенного в человеке его высшего, истинного Я; эзотерический символ этого Иванов видел в евангельском событии воскрешения Христом четверодневного Лазаря. Расценивая, с другой стороны, воскрешение Лазаря как посвящение, Иванов намечал путь к его конкретному осуществлению: «Это был путь возрождения древних ритуалов и сакральных браков (иерогамии), создания новых посвятительных союзов в форме симпосиональной и карнавальной жизни. Основой стал мистический союз Вяч. Иванова и его второй жены, Л. Д. Зиновьевой-Аннибал, который сам по себе воспринимался как посвятительный брак <…>»[497]. Башня предназначалась как раз для совершения этих действ, «пространство Башни на Тверской-Таврической было воспринято как ритуальное». То, что уклончиво называют «символистским жизнестроительством», исследовательница открыто именует «сакральными браками», предпринимавшимися с целью мистического «отождествления человека и Бога»: «Сложные взаимоотношения, возникшие на Башне в результате тройственных союзов Вяч. Иванова и его жены сначала с С. Городецким, а затем М. Волошиной-Сабашниковой, “гафизитства” – любви к Другу, женитьбы Вяч. Иванова на В. К. Шварсалон, дочери Л. Д. Зиновьевой-Аннибал, после ее смерти, понимались Вяч. Ивановым как важная сторона его мистической жизни на Башне»[498]. Проницательно заметив, что целью ивановского проекта 1905–1907 гг. было «формирование семьи как новой Церкви» вокруг платоновской идеи «андрогина»[499], С. Д. Титаренко однажды допускает смысловую неточность: в самом деле, какое отношение к башенным «обрядам» имеют «христианские мистерии» (?!), поставленные исследовательницей в один ряд с «языческими»?[500] Впрочем, как правило, в статье все названо своими именами: «Башня у Иванова – место дионисийских мистерий (“Мэнада”) и отождествления себя и других с божеством (“Бог в лупанарии”), место ритуальных браков (цикл “Золотые завесы” и сборник “Эрос”), место воскрешения мертвых через связь “вкусившей смерть” матери с дочерью. О. Шор писала, что “В. И. видел в дочери Лидии – дочь Деметры, Персефону Элевсинских мистерий” (I, 134). Основа ритуализированных жизненных практик – смерть себя прежнего и возрождение через новое рождение по типу сакральных браков богов»[501]. Идентичность Башни как языческого капища уточняется при обращении автора статьи к одной из практик общения Иванова с умершей женой – к «автоматическому письму» под «диктовку» Зиновьевой находящегося в трансе Иванова. В подобном медиумическом тексте пространство Башни названо «мифологическим садом Приапа, славившимся своими фаллическими культами, основанными на религии Диониса – одного из отцов Приапа»…[502] Уже и по этим цитатам из содержательной и глубокой работы С. Д. Титаренко видно, что авторский вывод – Башня Иванова вместе с юнговской Башней в Боллингене – «это два глобальных антропологических проекта, противопоставленных модернистской культуре и из нее же выросших»[503] – на самом деле указывает лишь на одну грань башенного феномена. «Антропология» Иванова неотрывна от его оккультной или мистической «теологии», сопряженной и с «космологией», и с «литургикой», и с эстетикой. Записи Е. Герцык ценны, в частности, тем, что в них Иванов выступает как религиозный реформатор, – более того, претендует на роль основоположника новой религии, а не ограничивает себя скромной задачей создания еще одной версии философской антропологии. В работе С. Д. Титаренко мелькают слова «община», «Церковь», – тогда как весь представленный ею богатый материал охватывается понятием секты. В самом деле, чем, как не мистической сектой, был башенный круг?[504] – И здесь мы обратимся еще к одной из попыток прояснить существо башенного феномена.