Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Так чем же все-таки была Башня? Вопрос этот вряд ли получил однозначный ответ и после рассмотрения различных мнений о ней. Если одному из самых близких к Иванову лиц принадлежит оценка Башни как притона разврата (речь идет об Андрее Белом), а председателю на башенных «средах» – суждение о ней как об «утонченной культурной лаборатории» (см. «Ивановские среды» Бердяева), то ясно, что, как заметил его симпатизант, Иванов «хорошо от нас спрятался»[511]. В связи с башенной историей Е. Герцык нам также приоткроются лишь немногие, хотя и важные аспекты башенного феномена. Очевидно лишь одно: сводить Башню в область светской культуры означает упускать из рассмотрения самое главное, игнорировать ее религиозное ядро. «Секуляризировать» Башню можно, только если не принимать в расчет замыслов и самого ее «архитектора». Прежде чем рассматривать эти замыслы детально, укажем на один «башенный» эпизод: Иванов, действительно обыкновенно любивший скрывать самое главное под оболочкой двусмысленностей, тогда проговорился и откровенно сказал, чем лично он считает Башню. Летом 1910 г. Иванов фактически выставил за дверь приехавшую к нему в Петербург М. Сабашникову: участница – двумя годами раньше – мистериальной брачной троицы, ныне, после смерти Зиновьевой и зарождения в уме Иванова нового проекта, Маргарита мистагогу была уже не нужна. С неподдельным раздражением он жаловался своей падчерице, будущей жене Вере Шварсалон: «Я ее (Маргариту Сабашникову. – Н. Б.) пустил в мой храм, она его профанировала, больше я ее в него не пущу» [512]. – В чем же вина Сабашниковой, за что ее постигло убийственное наказание? Маргарита действительно любила Иванова, верила его прежним любовным признаниям и теперь, после смерти его супруги, втайне надеялась вступить с ним в законный брак, – история, как видно, житейская… Но общаться-то с Маргаритой Иванову было интересно только в рамках брака «сакрального» – противоестественного содомского союза. Сабашникова же «профанировала» этот союз, «профанировала» проектируемый Ивановым «духовный путь». Реплика, вырвавшаяся у Иванова, ценна для нас тем, что Башня прямо названа храмом. Подобно яркой световой вспышке, случайное слово мистагога осветило на миг всю глубину башенных тайников.

У истоков башенного проекта

Мировоззрение Вяч. Иванова полностью сформировалось во время его первой эмиграции – двадцатилетнего (1886–1905) пребывания в Западной Европе. Потрясенный казнью цареубийц в 1881 г., ненавидящий самодержавие и постоянно испытывающий соблазн примкнуть к кругам революционеров, Иванов при этом мало верил в успех их дела. Задыхаясь в обстановке реакции, он уезжает в Германию со смутной надеждой обрести на Западе живительный импульс. Жажда революционных бурь, однако, не исчезла, но ушла в глубину его души. Образ революции мало-помалу обретал метафизическое измерение, – тайным идеалом Иванова вместо политико-экономического переворота сделалась революция духа. Далеко позади, в студенческом прошлом, осталось увлечение подпольной литературой; место Лассаля и Маркса в сознании Иванова прочно занял Ницше, на которого благоговейно взирали многие чающие религиозного и культурного обновления. Медленно, но со странной неотвратимостью пробуждался к новой жизни Дионис, навсегда, казалось бы, погребенный под спудом двухтысячелетней христианской культуры. Импульс Диониса – вот что принес Иванов в Россию, где уже разгорался пожар братоубийства.

Возвращение будущего мистагога на родину как раз в начале 1905 г. было событием закономерным: в обстановке смуты легче возмущать дионисийские недра народной души. Именно этот мотив сотрудничества политических и религиозных революционеров, создающего своеобразный резонанс, – один из основных в «Серебряном голубе». Достаточно прозрачно об этом говорится и в известном стихотворении Иванова, – оно ценно также выражением ивановских самосознания и самооценки:

Пришелец, на башне притон я обрелС моею царицей-СивиллойНад городом-мороком, – смурый орелС орлицею ширококрылой.Стучится, вскрутя золотой листопад,К товарищам ветер в оконце:«Зачем променяли свой дикий сад,Вы, дети-отступники Солнца,Зачем променяли вы ребра скалИ шепоты вещей пещеры,И рокоты моря у гордых скал,И пламенноликие сферы —На тесную башню над городом мглы?Со мной – на родные уступы!..»И клекчет Сивилла: «Зачем орлыСадятся, где будут трупы?»