Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Коли мы уже обратились к характеристике Башни со стороны ее посетителей, заметим здесь, что переживание Е. Ивановым метафизического мрака, сгустившегося на Башне, разделял один из самых близких Вяч. Иванову людей – его башенный «сотаинник» Андрей Белый. Еще в 1908 г. он заподозрил, что под видом Диониса на Башне поклоняются Сатане[507]. А в 1928 г., уже полностью освободившись от башенного гипноза, он нарисовал убийственную картину башенного «жизнестроительства». «Многие, попадая в эту блудливую атмосферу, жизненно разлагались», – замечал Белый в полном соответствии с образами сновидения Е. Иванова. И мыслимо ли было не прийти к духовному распаду, став членом общины, «где знак “фаллуса” фигурирует рядом со знаком Христа», где царит «запах публичного дома, сверху раздушенный духами утонченных слов», где тон задают «чувственные дамы и развратные юноши», «не умеющие разобраться в разнице между причастием и половым соитием»?! Как видно, в 1920-е гг. Белый был склонен полностью «десакрализовать» Башню, сведя к заурядному притону, «лупанарию», то, что в свое время он принял за огласительное преддверие розенкрейцеровской ложи. «Под флагом <…> мистерии», писал он о башенных дионисийских «таинствах», «где-то кого-то кололи булавкой и пили его кровь, выжатую в вино», а «проблему общины» решали в ключе «“общности” жен». В намеке Белого на «синкретическую схоластику, якобы дающую идеологию атмосфере блуда» явно угадываются концепции Вяч. Иванова, ориентированные на все ту же «объятийную безгранность»[508] «совокупного тела». – Думается все же, что ситуация с Башней значительнее и страшнее, чем соотносимый с нею Белым более или менее заурядный богемный разврат. Башня – феномен религиозный, а не просто социальный, как представлялось Белому в 1920-е гг.; в 1900-е он оценивал Башню более точно.

Вольно или невольно, но Белый нащупал ключ к Башне в своем романе «Серебряный голубь» (1908–1909): если члены изображенной в нем секты «голубей» тонко и ненавязчиво наводят на мысль об основных русских мистических сектах – хлыстов, скопцов и бегунов[509], то голубиная «догматика», ритуалы, а также человеческие типажи (тройной брак Кудеярова, его «духини» Матрены и вовлеченного в их союз Дарьяльского) свои реальные прообразы имеют в двух символистских кружках – Вяч. Иванова и Мережковских. Подробнее здесь останавливаться на этих интересных вещах у нас, однако, нет оснований.

В современных исследованиях существует тенденция всерьез считать архетипическим прообразом Башни на Таврической Вавилонскую башню из библейского рассказа (Быт 11: 1–8). С. И. Богданов, автор эссе «Вавилонская башня и ее культурная семантика», перечисляет цели строительства Вавилонской башни по Библии: «“чтобы не рассеяться”; “сделаем себе имя, прежде чем рассеяться”; преодоление предназначенной Богом судьбы; избавление от будущего Потопа; создание центра всех племен… вечной славы; восстановление разрушенной оси между Небом и Землей… овладение землей»… [510] Но в действительности за этим перечнем просматриваются смыслы Башни Иванова: не хотел ли «мистагог» и впрямь создать себе такое имя, чтобы его башенная община сделалась средоточием всемирной Церкви будущего? не двигала ли им воля к власти над землей? и не слышал ли он глухого шума близящегося «потопа», что вселяло надежду, но и угрожало «рассеянием» строителям новой культуры?.. Сопоставление сектантской деятельности Вяч. Иванова со строительством Вавилонской башни есть прозрачное суждение об ивановском «салоне» как месте языческого идолопоклонства. А благодаря библейской семантике Вавилона башенные «тайны» оказываются проявлением универсальной тайны беззакония (2 Фес 2: 7) – действия Сатаны в мире. Упоминание Вавилонской башни при обсуждении Башни на Таврической – это, по сути, заявление об Иванове как об организаторе сатанинской секты.