Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Под впечатлением от гельсингфорсского цикла Бердяев написал Евгении письмо, где, в частности, заявил о чуждости ему этой атмосферы антропософской «дружественности» и рассказал о своей борьбе с ней (видимо, внешне выражавшейся в возбужденном беге по пляжу). Евгения, в свою очередь, письменно сообщила Иванову о том, как Бердяев воспринял облик Штейнера: «Он (Бердяев) не почувствовал в Штейнере “антихристова начала” или “оккультической двусмысленности”». «Он не произвел на меня впечатления шарлатана», – напишет впоследствии автор «Самопознания»[948]. В своей итоговой книге Бердяев, по сути, воспроизводит характеристику Штейнера, данную ему в том старом письме к Евгении (оно известно нам только в ее пересказе): «Редко кто производил на меня впечатление столь безблагодатного человека, как Штейнер. Ни одного луча, падающего сверху. Все хотел он добыть снизу, страстным усилием прорваться к духовному миру» [949]. Но именно так и должен был выглядеть первопроходец того в принципе «безблагодатного», чисто «трудового» духовного пути, который описан в книге Штейнера «Как достигнуть познания высших миров?». «Страшна у Штейнера не мистическая ложь, а опасность разложения и омертвения целостной жизни», – цитирует Евгения Бердяева в послании к Иванову. Данная мысль друга оказалась для нее весомым предостережением. «Николай Александрович почувствовал его “абсолютно чуждым”, до того, что даже “не страшен и не вызывает вражды”», – так что к Штейнеру все же можно ехать, не опасаясь соблазна[950]. Инициатива поездки Евгении в Мюнхен исходила от М. Сабашниковой: она прислала Евгении «ласковое письмо» с приглашением на представление Штейнеровых «мистерий», в которых она участвует в качестве эвритмистки[951]. Как мы помним, Евгения отправляется в Мюнхен из Швейцарии в очень сложном душевном состоянии. И тяжесть от римского посещения четы Ивановых только укрепилась от швейцарской встречи с Шестовым: уныние, переходящее в метафизическую ледяную скуку, под влиянием Шестова Евгения интерпретировала как достижение ею «апофеоза свободы» – условия вступления на антропософский путь.

В Мюнхене Евгения находилась около двух недель: 20–23 августа (н. ст.) она присутствовала на постановке третьей и четвертой драм-мистерий, – надо сказать, сложнейших для понимания («Страж порога» и «Пробуждение душ»), – и уехала 24 августа, как раз в день начала цикла Штейнера «Тайны порога». Этот отъезд говорит о том, что у нее не возникло интереса к личности доктора, которого она, вероятно, все же видела на расстоянии. Содержащиеся в дневниках Евгении характеристики тех, кто вскоре станет столпами отечественного Антропософского общества, не просто прохладные, но порой уничтожающие. «Стыдно и ekelhaft (противно) все»[952], – резюмировала Евгения свое состояние от общения с антропософами, встретившими ее, однако, весьма приветливо. Ни искусствовед Трифон Трапезников – выученик и диссертант германских университетов, ни переводчик «Авроры» Я. Бёме А. Петровский, ни Е. Дмитриева – знаменитая Черубина де Габриак не вызвали в душе Е. Герцык даже и малейшего встречного движения[953]. В мимолетном разговоре с Андреем Белым (в присутствии А. Тургеневой) Евгении бросилось в глаза самое дурное в нем: «Под ее (А. Тургеневой) молчание (Белый) пренебрежительно рассказал, как он стал и почему антропософом, – виновато, почти отрекаясь, как он всегда»[954]. Может создаться впечатление, что Евгения была неважно знакома с тематикой антропософии и ее дискурсом. Иначе почему в обществе русских адептов «духовной науки» она почти не понимает их языка? «От напряженности внутренней слышу и вижу их тускло, как за пеленой, и перевожу их слова, для меня внешне нелепые и ни о чем не говорящие, на свой смысл»; в результате Евгения приходит к болезненной решимости на духовный суицид: «Так нужно – глупеть, тускнеть, обезвнутриваться»…[955]