Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Надо отдать должное антропософскому учителю: антропософский – «розенкрейцеровский» (по его утверждению) путь он отнюдь не представляет усеянным розами, – да простит мне читатель этот каламбур. Но если это и крестоношение, то безблагодатное, чисто трудовое (как выражался Бердяев), ибо предполагает изначальный отказ человека от помощи высших духовных сил (не случайно Евгения назвала его «распятием на вечность»). «Пока душа не стала видящей в высшем смысле, она ведется стоящими выше ее мировыми силами» – и с этим положением Штейнера христианин согласится: действительно, нас, духовно незрячих, ведут по жизни Христос, Ангелы-хранители, святые покровители, и в этом наша экзистенциальная опора, наше упование, сам живой источник сил, потребных для земного странствия. Однако, продолжает доктор, «благодаря оккультному обучению» человек «вырастает из этого водительства и должен отныне сам взять на себя водительство собою». Ученик выпадает из «мировой гармонии» (разумеется, и из Церкви, добавим мы от себя) и «становится подвержен заблуждениям, о которых и не подозревает обыкновенное сознание»[966]. Утрата благодати влечет за собой постепенное расшатывание всех основ внутреннего (а затем и внешнего) существования адепта «духовной науки». Переводя на свой – религиозный язык, Евгения именно этот отказ антропософского неофита от высшего водительства выразила покорным: «Иду от Бога…» [967]

Вступление на оккультный путь радикально меняет сознание человека, его душевную жизнь и мироощущение. В книге Штейнера эти перемены описаны весьма проникновенно, – вообще чтение антропософских текстов подводит вплотную к соответствующему опыту. Прежде всего преобразуется сновидческая жизнь ученика – теперь в состоянии сна у него сохраняется сознание. А так как перед ним изначально поставлена цель осознанного пребывания в духовном мире, бодрствование «я» при покоящемся физическом теле расценивается как первый шаг к ней[968]. Проснувшись, ученик помнит то, что видел во время сна; вскоре образы сновидений начинают посещать его и наяву[969]. Поскольку сон начинает быть для него в определенном смысле явью, бодрствование же заполняется «сновидческими» картинами, резкая – для «обыкновенного сознания» – грань между этими двумя состояниями стирается. Так ученик достигает принципиально важного результата своих усилий – «непрерывности сознания», – чуть позднее мы увидим, почему он так значим для антропософского мировоззрения. Однако внешнего наблюдателя – скажем, читателя обсуждаемого интересного трактата Штейнера, примеривающего к самому себе его содержание, – может уже смутить то, что ему обещают, взамен его привычного (конечно, несовершенного, слепого) существования, некую странную жизнь в полусне… Когда еще он достигнет «познания высших миров», – и достигнет ли вообще[970]; но прежде надо настраиваться на то, что профаны считают душевной болезнью… – Но дальше – больше. Вторжение путем описываемого Штейнером оккультного тренинга в человеческую природу ведет, по утверждению доктора, к разделению главных душевных сил человека: его мышление, чувства и воля отныне действуют в нем независимо друг от друга. Внутренняя гармония распадается, и должна быть создана новая – при властвовании в душе «пробудившегося высшего сознания самого человека»[971]. Пробудится оно – а может, нет? Вероятно, читая «Как достигнуть познания высших миров?», Евгения задавала себе такой вопрос. Она остановилась на «разложении», «расщеплении» – «истреблении прежнего» человека[972] (что она имела в виду, нам теперь понятно), и это можно было только тупо принять. Уж какая там радость от обретения истины! Ведь следующий плод антропософской работы – это уже упразднение в человеке всей его прежней духовной жизни, набиравшей силу на протяжении многих лет воспитания, образования, работы над собой и т. д.: «Все, что было ему (ученику) привито, совершенно уничтожается благодаря разрыву между волей, мышлением и чувством»[973]. «Омертвение ценности жизни – да и пусть»[974], – только и могла отреагировать Евгения на открывшуюся перед ней перспективу гибели культурной личности вслед за распадом души. Смирение перед антропософской мудростью угнетало, мало-помалу вгоняло в тяжелейшую депрессию.

Основной претензией Бердяева к антропософии было то, что для нее не значим цельный, «единственный и неповторимый» лик человека, образ Божий в нем. В этом мировоззрении «лик человеческий дробится на множество», помимо того что человек разлагается «на составные части»[975], Е. Герцык, находясь в 1913 г. в Мюнхене, с особой остротой осознала, что это не просто теоретический вопрос: она поняла, что штейнеровский оккультный тренинг направлен на разложение не только душевного состава, но и лика человека. И здесь, быть может, сокровенный смысл антропософии, ее экзистенциальный нерв, «эзотерика» этого эзотерического воззрения. – Попытаемся разобраться, в чем же тут дело.