Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

О своих драмах-мистериях Штейнер однажды сказал Маргарите Сабашниковой: «Если бы люди их правильно восприняли, мне не нужно было бы больше ни писать книг, ни читать лекций»[983]. Предполагалось, что в этих странных пьесах заключена вся «духовная наука». Однако до антропософов они не доходили. Сабашникова признавалась учителю, что в ней они «не находят… никакого отклика», их герои казались ей поначалу «бескровными схемами». Первая реакция Аси Тургеневой на мюнхенские действа была наивно-восторженной, но не слишком сознательной: мистерии, вспоминает она, «произвели громадное впечатление, хотя я вряд ли что-то поняла в отношении языка»[984]. Штейнеру приходилось не раз, отвечая на вопросы учеников, раскрывать свои авторские принципы и посвящать мистериям особые лекционные курсы. Почти нет сомнений в том, что и Евгения мало что поняла, присутствуя на постановках «Стража порога» и «Преображения душ» с их сложным текстом и специфически антропософским содержанием. К тому же сюжетно эти драмы продолжают две первые, а у Евгении возникли трудности (несмотря на блестящее знание языка) уже при чтении «Врат посвящения». Впервые взяв в руки в Мюнхене текст мистерий, она вскоре записала в дневнике: «Читаю их, очень трудно понимать от тоски, собственной спутанности, от их сложности»[985]. Думается, она была разочарована. Представление о мистериях у нее сложилось в ходе общения с Ивановым – как романтическая картина «посвящения», восходящая к филолого-археологическим немецким штудиям XIX в. Штейнер же, отказавшийся от самой идеи богопочитания, разрабатывал мистерию человека взамен прежних мистерий Бога. Его целью было показать путь человеческой индивидуальности, от воплощения к воплощению, к высшим ступеням сознания – душевному «пробуждению» как постижению собственной кармической судьбы. Видимо, антропософские «друзья» разъяснили Евгении смысл загадочных «мистерий». То, что она в своих мюнхенских заметках, подобно Марии, протестует против духовного метода Штейнера («раздробления», «разложения на многих» Я человека, «отречения на тысячелетия… от единства и, значит, от Бога»), свидетельствует о том, что – не дочитав драм и ничего не восприняв из их постановки – она все же постигла их главную суть…

Сквозной содержательный стержень всех четырех драм-мистерий – продвижение через века человеческой истории некоей группы людей в направлении к розенкрейцерскому, т. е. антропософскому, посвящению. Подступая к мистериям, надо понимать, что Штейнер хотел вывести в них не серию драматических характеров (для «духовной науки» соответствующих преходящему, низшему «я» человека, его «личности» и земной биографии), а ряд «индивидуальностей» – вечных сущностей, проживающих одну за другой земные жизни, а в промежутках между ними, находясь в духовном мире, прорабатывающих их результаты. Так, индивидуальность, в XX в. связанная с личностью уже упомянутой Марии, в Средние века жила как монах, а в древнем Египте способным неофитом приобщилась к храмовым таинствам. Соответственно этому действие весьма часто происходит не в обыденной обстановке и даже не в трехмерном эвклидовом мире, а в духовной действительности, – и по сюжету, когда изображается посмертие героев, в мире загробном. Потому наше профанное, обыкновенное сознание воспринимает эти сцены как происходящие в призрачном царстве сна. Оторваны от земной реальности и переживания персонажей, отчасти уже достигших – в отличие от реципиента – «познания высших миров». Вообще, читая драмы-мистерии, испытываешь такое чувство, будто штудируешь антропософский трактат: реплики героев воспринимаются как абзацы «духовно-научного» текста, которым искусственно придана форма прямой речи. На слух подобный текст воспринимать крайне трудно: «перевести» на свой собственный язык – язык профанного «эвклидова» опыта – описание душевных состояний учеников Бенедикта (читай: Штейнера) возможно (если вообще возможно!) лишь при неоднократном перечитывании их речей, возврате по тексту назад и т. д. Одним словом, текст мистерий требует медленного чтения, – сценическая же постановка рискует превратиться в сознании реципиента в серию картин – порой внешне эффектных (когда, к примеру, на сцене появляются эвритмические гномы или эльфы и звучит специально написанная для мистерий музыка Адольфа Аренсона), но иногда и скучнейших, ложно-патетических…