Феномен Евгении Герцык на фоне эпохи

Пристрастие Е. Герцык к «я-слову» дневника не означает ее писательского эгоцентризма – сосредоточенности исключительно на своей собственной внутренней жизни и судьбе. Не случайно она – автор едва ли не самых талантливых воспоминаний об эпохе Серебряного века: великолепные портреты Бердяева, Шестова, Иванова, равно как и фигур второстепенных – подруги Веры Гриневич, юриста и поэта А. М. Бобрищева-Пушкина – почитателя «des Ewig-Weibliches», сыгравшего роковую роль в жизни Аделаиды Герцык, и т. д. свидетельствуют о ее даре «вживания» в чужую душу, – прежде всего об ее интересе к другому, восходящем к интересу к человеку как таковому. Содержание документальной прозы Евгении Герцык (а она – мастер именно документальных жанров, лишь крайне редко и с большой осторожностью отваживавшийся на художественный вымысел («Мой Рим»)) – человек, и более конкретно – человек в явленности его тайны. Действительно, психология и общественное положение, перипетии – порой и самые «детективные» – судьбы, внешний облик и даже мировоззрение, философские взгляды конкретного лица занимают Евгению Казимировну не сами по себе, но как манифестации незримого и несказанного, некоей адекватно не именуемой личностной целостности и глубины. Не столько платоник, сколько «перипатетик», а еще точнее – гётеанец по своему мирочувствию, Е. Герцык никак специально не указывает на сокровенную тайну интересующей ее личности, на «идею» данного человека. Однако в ее изображении за его речью, жестами и поступками как бы кипит единая воля – скрыто присутствует, скорее чем субстанция, духовная энергия, движущая сила. Вращаясь в символистской среде, сама Евгения «символистом» по своему мировидению не была, – ее резкие выпады в адрес символизма уже в 1930-е гг. не были потому просто данью времени. В советскую эпоху она заново открыла для себя Гёте и попыталась с его помощью как бы понять и оправдать современность. Однако основная для гносеологии Гёте феноменалистская интуиция ей была созвучна всегда. И подход Евгении Герцык к человеку – шла ли речь о ее друзьях-философах, родных или же христианских святых (трактат «О путях») – иначе как исследовательски-познавательным назвать трудно. Фактически Евгения Казимировна своими текстами намечала принципы некоей науки о человеке; но как назвать эту зарождавшуюся в сочинениях многих русских авторов Серебряного века науку? Флоренский в связи с некоторыми своими замыслами использовал созданное им слово «биографика»; он же придумал слово «антроподицея», подхваченное Бердяевым. И оба этих мыслителя обращались к термину «философская антропология»; его применял и М. Бахтин, следуя, правда, не за данными русскими, не в полной мере осуществленными проектами, но предлагая собственный вариант дисциплины, развившейся уже в 1920-е гг. на Западе (М. Шелер, X. Плеснер, А. Гелен и др.). Нам представляется, что практические разработки проблемы человеческого бытия в прозе Евгении Герцык можно было бы отнести к гипотетической науке, именуемой «феноменология человека»,

«Мир глубок»: Евгения любила эту фразу из «Заратустры». Также и человек был для нее «глубок» именно в смысле Ницше – феноменологическом, вслед за Гёте, смысле, чуждом оттенка метафизической запредельности. Женщина-мыслитель распространяла на область изучения человека свою «философию абсолютности явления», намеченную в эскизе диссертации о Канте. Эта концепция опиралась на особенный опыт Евгении, который мы уже обсуждали, – он описан в «Моем Риме»: «Но что же тогда эта внезапная налитость каждой вещи до краев самой собою – нестерпимая полнота, точно упилась она каким вином?» В такие-то моменты «нестерпимой полноты» открывались Евгении не только вещи, но и люди. И тогда осуществлялась встрега, как, например, с Орбелиани-Бердяевым, представленная в том же «Моем Риме». Именно такие ситуации Евгения разумела под «абсолютными явлениями», – в терминологии Гёте, протофеноменами. Созданные ею литературные портреты современников складываются, как из цветовых пятен на картинах импрессионистов, из таких именно мигов-откровений, схваченных и удержанных не красками, а метким словом.