Флот Римской империи

Обилие завещаний моряков выражает главным образом страстное желание позаботиться о своих останках и остаться в памяти потомства, которое сохранило для нас большинство эпиграфических свидетельств. Часто могильная плита сообщает, что покойный заказывал поставить себе памятник по завещанию, «testamento fieri iussit» («приказал включить в завещание»), и иногда моряк не только давал распоряжение похоронить себя как следует, но также определял размер денежной суммы на похороны.[278] Помимо этого, однако, завещание моряка, случалось, имело дело с другими вопросами, которые свидетельствовали о владении им хотя бы скромными средствами. С. Лонгиний Кастор, ветеран Мизенского флота из Карана в Египте, освободивший трех рабов, оставил по завещанию родственнику четыре тысячи сестерциев и распорядился передать ему пять с четвертью арур пахотной земли в дополнение к дому и саду. Несколько лет назад он был наследником другого моряка, который оставил наследство в две тысячи драхм. Временами наследник-попечитель выполнял последнюю волю завещателя и опекал оставшееся имущество для передачи детям.[279]

Юридические источники показывают, что солдат, по крайней мере с конца I столетия н. э., имел широкие привилегии в области завещательного права. Он не нуждался в изъявлении своей воли в письменном виде, требовалось одно лишь устное заявление о намерении, и любой человек, за малыми исключениями, мог быть признан наследником.[280] Обычно наследником был приятель-моряк того же корабля или другого. Даже тогда, когда моряк оставлял имущество жене или детям, он нередко выступал сонаследником с ними, иногда был единственным наследником.[281] Повторение таких понятий, как substitutus heres (заменяющий наследник) и secundus heres (второй наследник), заслуживает внимания как напоминание об опасной жизни моряка. Поскольку первый наследник мог умереть раньше своего бенефициара, объявлялся возможный наследник.[282] Если бы наследник отсутствовал во время смерти друга, триерарх или другой корабельный начальник мог выступить вместо него на похоронах. Один памятник носит надпись «curante Sulpicio Prisco optione III Jove», наследники находились на триреме Mercurius и квадриреме Minerva.[283]

Даже если моряк не оставил никакого имущества, его вовсе не обязательно забывали. Родители и братья могли заботливо обозначить его могилу для потомства. Могли также обнаружиться благочестивая сестра, благодарные вольноотпущенники, мужчины и женщины. Последние, обычно наложницы, часто посвящали каменные памятники своим благодетелям, а одна гордо обозначает «de pecunia sua» («на свои деньги»). Разнообразие людей, установивших памятники, – жена и вольноотпущенник, вольноотпущенник и брат, двое детей и вольноотпущенник – свидетельствует о глубоких личных связях, которые завязал моряк в период своей службы.[284]

В обилии завещаний моряков можно обнаружить узы взаимных интересов, существовавшие внутри определенных категорий морских офицеров. Nauphylax (командир рабочих арсенала) опекал сына другого nauphylax. Armorum custos (моряк, ответственный за содержание оружия в боеспособном состоянии) одного корабля сделал своими наследниками двух armorum custodes другого корабля и т. д.[285] Такие чувства даже приобретали более конкретное выражение в коллегиях (collegia) офицеров. Нельзя совсем сбрасывать со счета профессиональный аспект таких сообществ, но, очевидно, основной причиной формирования collegia была взаимная выгода от привилегий в захоронениях и объединения ради социального общения. Ordo proretarum (общество помощников рулевого), как наследник, установило каменную плиту одному из своих усопших членов, armaturae (морпех) приобрел к 159 году н. э. schola или присутственное место, artifices (художники) из Мизенума объединились в factio (клуб) под руководством optio (помощник центуриона). Даже обыкновенные матросы могли быть принятыми в sodales ex classe praetoria Ravennati (члены претории флота Равенны), а в Мизенуме группа ingenui et veterani corporati (сообщество свободных и ветеранов) заняла особое место в жизни колонии.[286] Казарменная жизнь меняется, но очень медленно, в течение веков. Моряки создавали специализированные и общие группы, и хотя гарнизоны лагерей в Мизенуме или Равенне, наряду с ветеранами, доминировали в жизни этих городов, они оставались несколько обособленными даже в сфере захоронений.[287]